Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

ребенка, которым был он сам, и все жизни и голоса сотен других, потерянных, исчезнувших людей патентовали ему что-то, пока он шел по темным помещениям в доме своей матери. И далекий сумасшедший ветер выл в голых деревьях, точно так же, как Юджин слышал его множество раз в детстве, и точно так же он услышал далекий, слабый, искаженный ветром плач гудка большого поезда, снова несущий ему дикие тайные обещания полетов и тьмы, новых земель и сияющего большого города. И было что-то необузданное, темное и тайное в этом звуке; что-то, что он никогда не смог бы описать словами. Странное и горькое чувство заполнило его душу, и он потерял дар речи, и все, что он знал, было то, что он уходит из этого дома навсегда и что теперь перед ним лежит мир и будущее, темные времена и судьба человека, и ему никогда больше не придется жить здесь, в доме своей матери.

Книга четвертая. Протей: город

(начало)

XLVI

Пока поезд грохотал на север через Нью-Джерси, другой поезд на соседних путях устроил с ним гонку, и на протяжении десяти миль оба поезда гремели по рельсам в захватывающем, фантастическом состязании стали, дыма и поршневых колес, которое у пассажиров поезда размывало и делало смутным все: пейзажи за окнами, мысли о путешествии, память о городе.

Другой поезд, который следовал из Филадельфии, появился настолько спокойно и естественно, что сначала никто и не подозревал, что начинается гонка. Он медленно погромыхивал рядом, его большая черная «морда» неуклюже покачивалась и дергалась на ходу, сияющие поршни двигались легко и свободно; низкая приземистая труба изрыгала короткие прерывистые клубы дыма. Он так неторопливо и естественно проскользил мимо их окон, что сначала было трудно понять, на какой огромной скорости он на самом деле следовал, пока пассажиры не взглянули из окон на другую сторону и не увидели, как плоская, бесформенная и невзрачная земля штата Нью-Джерси проносилась мимо, мелькая, как доски забора.

Другой поезд медленно наращивал скорость, сопровождая свой ход стуком, грохотом и колоссальным стремлением своего могучего локомотива. Он поедал пространство, отмеренное, как делениями линейки, окнами поезда Юджина, до тех пор пока нос локомотива не показался на одном уровне с юношей. На расстоянии нескольких метров от себя Юджин мог рассмотреть машиниста. Это был молодой человек в чистом, голубом в полосочку пиджаке и в защитных очках. Он был румян, лицо у него было сильное и миловидное, отражавшее смелость, достоинство и наличие знаний, которые должны быть у каждого машиниста. Он добродушно и решительно усмехался; одной рукой в перчатке он твердо держал рычаг акселератора и опирался на подоконник. Было видно, что вся его энергия, все восприятие текущего момента были с предельной концентрацией сосредоточены на рельсах. За ним стоял кочегар, балансируя на качающемся полу: у него было черное ухмыляющееся лицо и глаза, выпученные, как у демона; освещенный дикими вспышками его потрясающей печи, он изо всех сил швырял лопатой уголь в топку. Между тем поезд приближался, приближался, поедал пространство метр за метром, пока кабина машиниста не исчезла из поля зрения и не показались первые вагоны.

А потом произошло нечто замечательное. Когда тяжелые ржавые красные вагоны другого поезда подошли и начали обгонять их, пассажиры обоих поездов внезапно осознали, что между ними идет гонка. Это вызвало невероятный ажиотаж и мгновенно волшебным образом преобразило всех этих путешественников, с их серыми шляпами, бесцветными измученными лицами, бессмысленными глазами, которые всего за секунду до того устало бродили по страницам газет, как будто эти люди уже миллион раз были брошены судьбой на этот путь под одиноким небом, пустынный лик земли давно им осточертел, и они уже никогда больше не хотели выглядывать из своих окон.

И вот теперь лица, которые были такими мертвенно-серыми, зарумянились и обрели краски, бессмысленные тусклые глаза загорелись радостью и интересом. Пассажиры обоих поездов бросились к окнам, широко улыбаясь, как дети, полные восторга и ликования.

Поезд Юджина, который какое-то время держался со своим соперником корпус в корпус, теперь начал отставать. Другой поезд двигался в окнах, еще увеличивая скорость, и, когда вагон постепенно уходил вперед, радость и торжество тех пассажиров были почти невероятными. Между тем лица пассажиров проигрывавшего поезда потемнели от горечи поражения. Они ругались, бормотали, злобно хмурились, они отворачивались с выражением полного безразличия, как если бы потеряли всякий интерес к гонке, только чтобы повернуться снова и смотреть завороженным горьким взглядом, как проклятые окна их соперника скользят мимо с неизбежностью смерти или судьбы.

На протяжении гонки экипажи обоих поездов выказывали такой же сильный и страстный интерес, такое же напряженное соперничество, как и пассажиры. Охранники и носильщики столпились у окон и в дверях в конце каждого вагона, и смеялись, и издевались над другой «командой»; но их интерес был более профессиональным, их знания о гонке более глубокими и точными.

Так, охранник уточнял у носильщика:

— Чей это поезд? Ты не видел, был там Джон Макинтайр на борту?

И негр-носильщик уверенно отвечал:

— Нет, масса! Там не капитан Макинтайр. Поезд охраняет старик Ригсби. Да вот же он, глядите! — вскричал он, когда еще один вагон промчался мимо, и широко улыбающийся старый седой охранник появился в их поле зрения.

Тогда охранник уходил, качая головой, а негр то бормотал, то хихикал себе под нос. Он был толстый, огромный, с чернильно-черной кожей, необъятно широкими бедрами, постоянно выставленными вперед твердыми белыми зубами и жирным затылком над толстой шеей. Он весь трясся, как желе, когда смеялся. Юджин знал его уже много лет — они были земляками, и пульмановский вагон, который обслуживал негр и который был известен как К19, всегда ставили на этот семисотмильный маршрут между их родным городком и большим городом. Теперь негр растянулся на зеленой обивке в последнем кресле пульмановского вагона, усмехаясь и отпуская незлобные замечания в адрес своих товарищей в другом поезде:

— Ладно, парень. Ладно, ты, старый криволапый черномазый! — рычал он на ухмыляющегося негра в другом поезде. — Э-э! Э-э! — хмыкал он. — Неужели ты думаешь, что ты сам такой крутой, а? Как будто ты сам на своем горбу тянешь этот поезд, ну да, как же! — смеялся он с непередаваемым сарказмом, а потом угрюмо и нетерпеливо заключил: — Давай, парень! Вали отсюда! Я вижу тебя! Меня не волнует, как скоро я тебя потеряю из вида! Вали, черномазый! Вали отсюда! Уноси свою уродливую физиономию с губами, похожими на печенку,