Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

чем ум змеи? Неужели из-за того, что другие были меньше нас ростом, они были более изысканными и деликатными? Неужели их бледная безжизненная плоть могла чувствовать вещи, которые для нас были слишком нежными и незаметными? Да как ты мог такое подумать, дитя? Наши сердца были устроены более странно, чем у кошки, перекручены глубоко внутри, сотканы из мышц и жил, и они все время пылали то тусклыми, то сияющими пожарами. А наши потрясающие нервы: искрящие на кончиках, запутанные, как перекрученные провода, и устроенные слишком сложно для изучения!»

«Да что они могли понимать, — голоса предков перекрикивали стук колес и становились громче, восторженнее, хвастливее, — что они могли знать о таких людях, как мы, чьи отцы ставили камни на их могилы? Мы лежим под горами, на равнинах и в лесах, под гранитными склонами; мы утонули в реках, вышедших из берегов, мы были убиты ударом, который нанесла нам сама эта вечная земля. Да ты только посмотри, где похоронены мы и люди вроде нас! Их могилы утопают в густых зарослях смеющихся, сияющих цветов. Тебе доводилось видеть на других могилах такие прекрасные цветы и так много?»

«Кто засевает бесплодную землю? — кричали их голоса. — Мы засеяли глушь собственной кровью и спермой. Кровь и кости трехсот человек нашего рода вновь воссоединились с родной землей: мы дали язык одиночеству, биение сердца пустыне; бесплодная земля приняла нас и вернула обратно наши мучения — мы заставили саму землю кричать. Один из нас лежит в Орегоне; другой, рядом со сломанным колесом и черепом лошади, все еще сжимает верное ружье на Великой западной тропе. Еще один помог сделать богаче Виргинию. Еще один умер во время Гражданской войны в Чанселорсвилле, а другой в битве при Шилохе, в схватке с целой стеной северян-янки. Еще один был буквально разорван в драке в каком-то баре и прошел три квартала в поисках врача, небрежно держа в руках собственные внутренности».

«Одна из наших женщин умерла в Пенсильвании, потянувшись за вилкой, и промахнулась, потому что ей не хватило длины рук; она упала и сломала бедро, что лишило ее возможности отведать шикарный бифштекс с кровью и хрустящие свиные ушки всего в каких-то девяносто шесть лет. Еще один блудил и проповедовал по пути от Хаттераса до Голден-Гейта. Кроме того, он заделался медиком и прописывал молоко и мед для почек, американский лавр от желтухи, серу от мочекислого инфаркта, ржавый вяз от болезней десен, шпинат от зоба, ревень от болезней суставов и всевозможных видов ревматизма и, наконец, чистую родниковую воду, смешанную с уксусом, от той восхитительной, любезной сердцу Венеры болезни, что весь мир роднит с французами. Он проповедовал братство и любовь к человеку, пришествие Христа и Армагеддона к концу 1886 года, основал церкви Сыновей Авеля, Дочерей Руфи, Детей Пятикнижия, и еще двадцать других сект, и, наконец, он умер в восемьдесят четыре, сын Господа, пророк и святой».

«…И еще две сотни из нашего рода похоронены в родных горах: эти люди завоевывали землю, ограждали ее, владели ей, возделывали ее; они торговали деревом, камнем, хлопком, кукурузой, табаком; они строили дома, дороги, растили деревья и сады. Куда бы эти люди ни отправились, они отвоевывали себе землю и работали на ней, строили на ней, вели на ней хозяйство, продавали ее, увеличивали и улучшали ее. Эти люди родились в горах, и горы преследовали их всю жизнь: они все познали горы, но мало кто из них познал море».

«Так вот каковы мы, дитя мое, и, возможно, нам не хватает тысячелетней истории и разрушенных стен, но у нас есть наша собственная слава, воплощенная в трех тысячах миль земли. И вот в глуши раздаются птичьи трели, зовущие нашу истлевшую плоть. Так зовите же, зовите! Пойте нам, красногрудые малиновки и корольки, которые в темных лесах находят наши одинокие непогребенные тела!»

«О бессмертная земля, жестокая и бесконечная, как сам Господь! — кричали они. — Мы будем бродить по твоей груди вечно! Там, куда перенесут нас большие колеса, там и будет наш дом — дом, который мы ищем и жаждем, дом для всего — убежище любви за сердечной оградой».

«Кто засевает бесплодную землю? — вопрошали они. — Кто нуждается в земле? Вы сможете делать еще более мощные двигатели и строить еще более высокие небоскребы. И что такое кости против небоскреба? Вы нуждаетесь в земле? Кому нужна земля, тот получит землю. Наш прах, вышедший из этой земли и вернувшийся в нее, потревоженный миллионами ее звуков, будет трепетать от проезжающих мимо колес. Тот, кто нуждается в земле, пусть получит и будет использовать землю. Отройте же наш прах и в этом месте заложите мост. Но тот, кто будет строить мост через эту землю, кто будет закладывать железную дорогу в устье этой реки, кто захочет выкопать траншею там, где лежат наши кости… пусть он выкопает их и прочитает монолог Гамлета перед инженерами».

Так сотни призрачных голосов звучали из земли и взывали к нему, их сыну и брату, перекрикивая стук могучих колес своим ревом. И воспоминания об их словах, их триумфальный язык бессмертного молчания, и полновесность того наследия, что они передали Юджину, он привез от земли, из глуши, в сказочный город кишащих каньонов, миллионов безостановочно говорящих языков и миллионов шагающих ног.

И все, что он видел, все, что он помнил об этой земле, он привез в город, и это стало дополнением к городу — это кормило его, это поддерживало его, это принадлежало ему. И образ города, впечатавшийся в его сердце, был так невероятен, что казался фантастикой, сказкой, каким-то феерическим сновидением о сновидении. Все это было так невероятно, что он даже не думал, что найдет город на месте, когда приедет; но город был, и был таким же, каким Юджин его помнил. Он понял это, как только вышел из здания вокзала: приливная волна лиц, жестокое изумление улицы, огромное и высокомерное сияние и размах небоскребов.

Невероятно и невозможно. Он снова увидел миллионы лиц — темных, грязных, возбужденных, затравленных, порочных, лиц со знакомыми следами подозрительности и недоверия, лиц хитрых, мудрых или полных жесткого и глупого цинизма. Там были лица таксистов: узкие и лихорадочные, осторожные, хитрые, себе на уме; у таксистов были жесткие искривленные рты и грубые голоса, нездоровые глаза, сверкающие неестественным огнем. Там были лица евреев, жестокие, высокомерные и умные, с неизменными носами-клювами. Там были красные мясистые лица ирландцев-полицейских: у этих были тяжелые плотные тела, а их глаза были полны тупой