Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

— Не забудь, смотри! — сказал толстый черный носильщик, посмеиваясь.

Поезд тронулся, мужчина снова спокойно вернулся к работе; и все это прошло.

Юджин понятия не имел, что означала эта поразительная встреча двух черных атомов под небом, этот случайный невероятный разговор, но он не забыл его.

И вся память об этом путешествии, этой гонке между поездами, и о неграх, и о пассажирах, которые возродились к жизни, как по волшебству, толпились и смеялись у окон вагонов, и особенно о девушке и о венах на руке старика, — навсегда отпечаталась в мозгу Юджина. И, как все, что он сделал или увидел в этом году, как все путешествия, которые он проделал, это стало частью его воспоминаний о большом городе.

А большой город навсегда останется таким же, когда бы он ни вернулся обратно. Он будет нестись потоком сквозь огромные великолепные станции, бурлить миллионами судеб, звучать вечным шумом времени, что течет, заключенное под его крышами… Он станет вываливаться толпами на улицу, и всегда будет тем же самым, но все же каждый раз чуть более странным и новым.

Юджин чувствовал потом, будто, уехав из города на какое-то время, он пропускает что-то бесценное и безвозвратное. Он сразу же осознавал, что совершенно ничего не изменилось и все же, одновременно, изменилось. И менялось дальше: яростно, невероятно, каждую секунду, буквально на его глазах. Город казался более чужим, чем сон, и более знакомым, чем лицо его родной матери. Он не смог бы в это поверить, как не смог бы поверить ни во что другое на земле, если бы не наблюдал это сам. Он ненавидел город, он любил город, он был тотчас же охвачен и переполнен им.

Он привез с собой целостную сжатую прелесть земли — все великолепие, силу и красоту нации. Он привез колоссальную память о просторах и мощи, о восхитительно огромных расстояниях; образы поездов, которые грохотали и стучали по рельсам; воспоминания о людях, столпившихся у окна, когда мимо пролетает другой поезд, о людях, занятых роскошной трапезой со сверкающим серебром в вагонах-ресторанах; о больших городах, бодрствующих в первых утренних лучах солнца, и тысячах крохотных сонных городков, раскиданных по всей стране, таких одиноких, маленьких и тихих по ночам, свернувшихся клубочком под огромными, жестокими, полными одиночества небесами.

Он привез в город воспоминания о груженых товарных вагонах, которые проносятся мимо, гремя и стуча, на скорости пятьдесят миль в час; о стремительно пролетающих просветах, как отверстия в сплошной стене товарняка, когда между вагонами мелькают открытые угольные платформы; о внезапном чувстве легкости и свободы, когда отстукивает последние удары жилой вагон, прицепленный в хвосте состава. Он вспоминал цвет грузовых вагонов: тусклый, ржавый красный, похожий на засохшую кровь; и надписи на них, и их огромную зияющую пустоту. Он снова чувствовал радость от того, как они извиваются по дикой, поросшей соснами местности, по ржавым рельсам, идя к своей великой судьбе в вечном красном закатном свете на одинокой равнодушной земле. Он вспоминал, как выглядит словно бы измазанное в золе земляное основание железной дороги, и грубые пустынные пространства земли, которая кажется бесконечной; и красная глина выемок железнодорожного пути, и маленькие, испускающие жесткий холодный свет огни семафоров — зеленые, желтые и красные, как они светились в сердце безграничной тьмы, маленькие, но страстные маячки, дарящие уверенность в безопасности для огромных поездов, грохочущих по рельсам.

Он привез в город сердце, глаза, взгляд вечного чужака, который успел побродить по его мостовым, вдохнуть его воздух и, как чужак, заглянуть в миллионы его темных, с сумасшедшинкой лиц, но который никогда не сможет воспринять жизнь города как свою собственную.

И, наконец, он привез в город миллионы воспоминаний своих предков, которые были великими людьми и покорили глушь этой страны, но которые никогда не жили в городах: три сотни родичей, кровь от крови, кость от кости его, которые разбросали кровь и сперму их семьи по всему континенту, ходили под его большими одинокими фонарями, мерзли на его морозе, обгорали под жаром его жестокого солнца; иссохшие, корявые, ломаные-переломанные его кошмарным климатом, но сражавшиеся, как львы, с его колоссальными силами, его дикостью, его безграничной жестокостью и красотой до тех пор, пока одним ударом лапы он не ломал им хребет и не убивал их.

Юджин привез в город воспоминания и наследие всех этих мужчин и женщин, которые работали, боролись, пили, любили, прелюбодействовали, мечтали, жили и умирали, позволяя своей крови беззвучно утекать в землю, позволяя своей плоти тихо гнить в жестокой, прекрасной, безграничной и вечной земле, из которой они вышли, на которой они сформировались, на которой они работали, пробивались в люди и путешествовали и на чьей огромной и одинокой груди были погребены их кости, указывающие теперь во все стороны, на восемьдесят дорог по всему континенту.

Перекрывая удары могучих колес, их голоса раздавались прямо из вечной земли, передавая ему, сыну, которого они никогда не видели, темное наследие земли, наследие многих веков, принадлежавшее ему так же, как принадлежали ему его кровь и кости, и непостижимое для него. «Тот, кто будет строить мост через эту землю, — кричали они, — кто будет закладывать железную дорогу в устье этой реки, кто потревожит пыль, где лежат наши кости… пусть он выкопает их и прочитает монолог Гамлета перед инженерами. Сын наш, сын, — говорили их голоса, — стала ли эта земля богаче в тех местах, где лежит наш прах? Растет ли нынче виноградная лоза из погребенного сердца? Вырывал ли ты корни мандрагоры из нашего мозга? Или прекрасные цветы, крупные прекрасные цветы, странные неизвестные цветы?»

«Признай же, на наших могилах трава гуще! Ведь на нашей ныне погребенной плоти волосы росли, как трава в апреле. Твои предки были полны соков: на их могилах можно вырастить превосходную кукурузу и золотую пшеницу. Говорят, что эти люди давно мертвы? Да, они могут быть мертвы, но зато здесь можно растить деревья; вы, наши потомки, сможете вырастить дубы, но мы были богаче и сильнее, чем дубы; вы сможете вырастить здесь сливы, а это лучше, чем дубы; и вся земля будет усыпана сливами, крупными, как яблоки».

«Мы были великими людьми, и подлые люди ненавидели нас, — говорили они. — Мы все были людьми, которые кричали, когда нам делали больно; плакали, когда нам было грустно; пили, ели, были сильными, слабыми, полными страха, громкими и шумными, но затихали с наступлением темноты. Дураки смеялись над нами, остряки глумились над нами, как они могли знать, что наши умы тоньше и изощреннее,