Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

Юджин сидел, сгорая от стыда, отчаяния и ненависти к себе, не в силах ответить. А потом он снова услышал отдаленный безумный вой ветра, скрип обнаженных ветвей, крадущуюся походку огромного черного зверя-ночи вокруг дома матери. И снова он услышал, как слышал тысячу раз в детстве, далекий, слабый, искаженный ветром плач гудка большого поезда. Гудок снова принес юноше, как приносил ему столько раз в детстве, знакомые вечные обещания полета и тьмы, золотые обещания утра, новых земель и сверкающих больших городов. И для его больной и отчаянной души этот звук теперь прозвучал с еще более острой и отчаянной надеждой, чем в детстве. Внезапно он понял, что теперь у него осталась одна, и только одна дорога — подальше от этого поражения и неудачи, которые разрушили его жизнь, и искупление своих грехов упорным трудом и мрачным одиночеством; рискованные вызовы, серьезные опасности и великая награда — в волшебный и вечно манящий образ большого города. Он вдруг понял, что должен уехать.

В ночь перед отъездом Юджин ушел из дома и беспокойно бродил по улицам городка, пока не стало уже совсем поздно. Письмо от друга сообщило ему, что есть надежда получить работу преподавателя в одном из нью-йоркских университетов, но позже, когда начнется весенний семестр. Однако быстрый обмен телеграммами обещал ему временную работу: сбор средств у выпускников своего университета на строительство мемориального здания. Предложение было туманным, непонятным, и в другой раз повергло бы Юджина в уныние, но сейчас он с радостью на него согласился. Он решил уехать из дома на следующий же день.

Теперь, с больной душой и беспокойным сердцем, ведомый яростным смятением, Юджин ходил по пустынным ночным улицам родного города. Площадь была мрачной, безжизненной и пустынной, освещенная жестким светом фонарей; по главной улице города время от времени пробегали несколько спешивших домой горожан, лица и голоса, которые он помнил с детства, проплывали мимо него, как призраки. Все, что он видел и чего он касался, было одновременно чужим и знакомым, как во сне. Жизнь, которую он знал в совершенстве, сейчас буквально утекала из его рук, стоило ему подойти и коснуться: она принадлежала ему навсегда, она была погребена в его крови и памяти, но в то же время уже не была его и никогда не могла бы принадлежать ему снова.

Когда он вернулся домой, было уже за полночь, и старый обшарпанный дом его матери был погружен в темноту. Он тихо прошел по лестнице и оказался в просторном холле, бесшумно закрыв за собой тяжелую дверь. Минуту Юджин постоял там, в этой живой тьме, древней, дышащей тьме этого старого дома, который, казалось, говорил с юношей тысячами голосов его исчезнувших жизней — всех форм бытия вещей и людей, которых он знал, кто был там и кто ушел, или исчез, или умер.

Потом он тихо ощупью пробрался вдоль темного старого зала, по направлению к кухне и маленькой комнатке, служившей спальней его матери.

Когда он добрался до кухни, там было совсем темно, только мягко мерцали крошащиеся, умирающие угли в старом камине. Но кухня была еще теплой, полной свежего ощущения тепла и тишины, как если бы она была все еще наполнена жизнью и чувствами Элизы, как будто она только что была там.

Он включил свет и минутку постоял, глядя на знакомый старый стол с его разбитой, потрепанной цинковой окантовкой, на гладильную доску с огромной стопкой свежевыглаженного и аккуратно сложенного белья; он знал, что это мать работала там допоздна.

Вдруг в нем проснулось отчаянное, непреодолимое желание видеть ее, говорить с ней. Он подумал, что если бы только смог повидать ее теперь, то мог бы открыться ей, объяснить причину своей неудачи и причину уверенности в будущем успехе. Он был уверен, что только теперь — теперь или никогда — он мог бы поговорить с ней и сказать то, что всегда хотел сказать, но не мог; выразить невыразимое, найти слова для чего-то неясного, дать ей понять, каковы на самом деле его жизнь, его цели, желания его сердца, так, как он никогда не делал этого раньше. И, переполненный этой дикой надеждой, этим невозможным убеждением, Юджин шагнул к закрытой двери маленькой спальни, чтобы разбудить ее.

Вдруг он резко остановился. В старом шкафу, в стакане, наполовину заполненном водой, он увидел, как видел до того тысячу раз, как ему широко улыбается с гипертрофированной, странно человеческой мрачностью, вставная челюсть, которую Элиза, как обычно, сняла, когда легла спать. И внезапно юноша понял, что не сможет говорить с матерью. Гротескные, некрасивые, нелепые, эти ухмыляющиеся искусственные зубы каким-то образом стали для него идеальным, как ничто другое на земле, символом всей жизни его матери, полной горя и тяжелого труда и воспоминаний о годах, которые прошли, и вернуть их невозможно, о странном и горьком чуде жизни. И тогда он понял, что не сможет с ней говорить, ибо ему нечего было сказать ей.

Он осторожно постучал в дверь, и тут же услышал ее голос, быстрый, резкий, взбудораженный, когда ее разбудили.

— А? Что такое?.. Кто там? — спросила она.

Он ответил. Через мгновение она открыла дверь и встала в проеме, с встревоженным лицом, странно маленьким и белым, как у ребенка, со впалыми щеками. Когда он заговорил с ней, она ответила невнятно, потом смущенно улыбнулась, как бы извиняясь, и застенчиво прикрыла рот одной рукой, другую протянув к стакану, в которым лежала вставная челюсть. Он отвернулся: когда он снова посмотрел на ее лицо, оно уже обрели знакомые очертания, и Элиза заговорила своим обычным голосом:

— А?.. Что такое, сынок?

— Ничего, мама, — неловко сказал он. — Я… я как-то не подумал, что ты уже спишь… Я… просто зашел, чтобы сказать спокойной ночи, мама.

— Спокойной ночи, сынок, — сказала она, и повернула к нему белую щеку.

Он коротко поцеловал ее.

— А теперь иди и немного поспи, — сказала она. — Уже поздно, а тебе еще нужно будет паковать все твои вещи, когда проснешься завтра.

— Да… — неловко ответил он. — Да, наверное, ты права… Ну, спокойной ночи.

И он снова поцеловал ее.

— Спокойной ночи, — сказала Элиза. — Ах да, если не сложно, выключи свет, когда пойдешь спать.

И когда Юджин выключал на кухне свет, он услышал, как за ним тихо закрылась дверь ее комнаты, и темная, одинокая тишина старого дома окружила него, пока он спускался вниз. И тысячи голосов — отца, братьев, и даже