Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

могу, я отказываюсь этому потворствовать, — и со страстью Голос продолжал: — Конечно! Вот что я тебе и говорю! Ты знаешь, что они там вытворяли?.. Тот первый парень, ее муженек, раздавал дозы наркоты, а другой парень, ее дружок, укладывал ее в койку. Можешь себе вообще такое представить? — ужасался Голос.

Пораженный, в оцепенении от удивления, он говорил:

— Без шуток! Нет!

И с торжественным порицанием добавлял:

— О, ты знаешь, я думаю, что это у-жа-а-асно!

— Я тоже считаю, это просто кош-ма-а-ар! — отвечал Голос с ужасом и нотками недоверия.

Наконец, дружественный и знакомый, огромный Голос города резюмировал:

— Ну, до встречи, Эдди. Пойду посплю немного.

И сам себе отвечал:

— Ну, пока, Джо, еще увидимся.

— Ну, пока, Грейс, — говорил он с мягкими нотками нежности и любви.

И бормотал:

— Ладно, малыш! В восемь утра, без шуток, я буду ждать тебя там!

Таковы были некоторые из миллионов языков этого огромного общего Голоса, и Юджин слышал их речи тысячи раз, и как только он возвращался к ним, они снова начинали говорить.

И пока он слушал и слышал, их речь была еще более чужой, чем если бы они были марсианами. Он смотрел на них, разинув рот, он слушал, он видел весь город сияющим прямо перед своими глазами, мерцающим в такт пульсу и движениям центральной, уникальной, несравненной энергии города. Все это было настолько реальным, что казалось волшебным; настолько реальным, что казалось, будто все знания мира мгновенно становились доступны жителям города; настолько реальным, что Юджин чувствовал, будто бы и он знал этот город всегда, но должно быть, спал, когда познакомился с ним. И вот он смотрел на город, и его дух кричал:

— Невероятно! О, это невероятно! Он движется, он пульсирует, как единое живое существо! Он живет, он живет, со всеми его миллионами лиц!

И казалось, он всегда знал, что Город таков.

XLVII

В том году — это был первый год, когда он жил самостоятельно в большом городе, — Юджину исполнилось двадцать три года. После нескольких месяцев безумия, пьянства и ареста, его накопления подходили к концу, и та тысяча восемьсот долларов в год, которую ему положили в качестве зарплаты в университете, нанявшем его педагогом, казалась ему просто царской щедростью, невероятной удачей.

И хотя его приняли на должность преподавателя совершенно обычным образом, по рекомендации Бюро педагогов в Гарвардском университете, а также по рекомендательным письмам кое-кого из его профессоров, Юджина постоянно мучили мысли о том, что он не подходит на должность, что он слишком невежественен; его преследовал ужасный страх, что его некомпетентность будет обнаружена и что в один прекрасный день он будет внезапно, безапелляционно, скандально и с позором уволен.

Ночью, когда он ложился спать в своей маленькой комнатушке в маленьком дешевом отеле по соседству с университетом, где он жил, мысль о студентах, с которыми он должен был встретиться на следующий день, глодала его сердце и внутренности холодными ядовитыми устами страха; по мере того как час лекции приближался, он начинал дрожать и трястись будто в лихорадке. Последовательные этапы его пути от номера в отеле «Леопольд» до аудитории в университете, располагавшемся всего в нескольких сотнях ярдов от отеля — из комнатушки к лифту, из кафельной стерильности лобби отеля в пыльный вымученный свет и грубость улицы, оттуда в агрессивные уродливые коридоры университета, изматывающие тело и душу, с их роящимися, кричащими, верещащими волнами темно-янтарной еврейской плоти, а оттуда в относительно невинную, по сравнению со всем этим аудиторию, наполненную ордой студентов (тридцать-сорок евреев и евреек, и все смеются, кричат, визжат, в воздухе стоят густые запахи их горячих смуглых тел, сильные женские запахи возбуждения, немытой промежности и подмышек, конечно, тоже немытых, и дешевых духов; и грубые мужские запахи, ужасные, прогорклые, черствые, кислые…), — последовательные этапы этого пути были наполнены таким ошеломляющим онемением, страхом, ужасом, тошнотворным ступором, как может чувствовать себя человек, идущий на виселицу, на гильотину или на электрический стул. Мир кружился и кишел вокруг него слепо, тошнотворно, как будто Юджин снова напился. Он смотрел на лица в лобби отеля; на драчливые, яростные и хаотические улицы; на кишащие, полные мерзких запахов коридоры, — с головокружением, расфокусированным взглядом и стесненным сердцем. Тысячи невыразимых, ужасных предчувствий, воображаемые картины краха и стыда роились в его голове, каждый день он чувствовал надвигающуюся угрозу в виде какой-нибудь новой роковой катастрофы, какого-нибудь неопределенного, но сокрушительного позора, которым, казалось, была зловеще, убийственно беременна каждая минута.

Он не мог толком описать эти страхи и предчувствия, но изредка они выражались относительно внятно: Юджин представлял себе некую страшную ситуацию неподчинения и бунта, в которой он окажется лицом к лицу с сорока драчливыми, насмешливыми, грязно издевающимися юнцами, которые, как туземцы или дикие лошади (и те и другие прекрасно чувствуют страх или неуверенность их погонщика), вдруг сломили последнюю слабую попытку их усмирения и теперь, свободные и дикие, беснуются перед ним. Ужас и угроза такого позора обычно усиливались в его воображении появлением на сцене в кульминационный момент этого бунта, этого восстания кого-нибудь из работодателей Юджина. Например, декана, руководителя кафедры или существа с перекошенным худым лицом, с судорожно дергающимся кадыком и привычкой во время разговора эротично поглаживать то свой впалый живот, то поясницу… при этом у существа был разум самого отъявленного пуританина. Существо исполняло функции контроля за работой и методами педагогов; Юджин мог в красках представить себе, как все эти трое в самый что ни на есть роковой момент входят в аудиторию и произносят суровый, отрывистый приговор: немедленное увольнение! Потом они бы, конечно, выгнали его из аудитории и забрали бразды правления студентами в свои сильные, высохшие веснушчатые руки, немедленно восстановив порядок.

Тысячи таких картин позора и ужаса роились в его голове, но в то же время в его сердце начало тлеть упрямое недовольство и ненависть к этому безымянному страху, к этому бессловесному и не имеющему вроде бы никаких предпосылок стыду, неосязаемому, беспричинному, сводящему с ума, который как будто давил на Юджина с небес, который витал в давящей тревоге и диссонансе того воздуха, которым он дышал и который через какое-то время прополз, оставляя свой ядовитый след, через все реки жизни, испортив и здоровую музыку крови, и сладкую ликующую музыку сердца, леденящим страхом сковал внутренности, высушил чресла и наделил стерильной импотенцией. Что же это была за серая, безгубая форма страха, которая непрерывно преследовала человека, которая была везде, читалась на лицах, в движениях, в возбужденных бешеных