Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

своей комнатушки, помня только, что он прошел через водоворот звука, движения, насилия и живой плоти — живой плоти, из которой были извлечены все сияющие и сочные черты, составляющие индивидуальность, и этот водоворот постоянно бурлил взад и вперед по проторенным асфальтовым дорогам лавообразными волнами жирной плоти, темных мертвых глаз и серых фетровых шляп.

И в особенности эти серые фетровые шляпы, миллионы фабричных аккуратных дешевых колпаков из плотного серого материала, которые все носили ровно одним и тем же образом, наклоненными под одним и тем же углом, и в их тени по большей части прятались одинаково сальные лица — эти миллионы точек неизменного серого, которые непрерывно подпрыгивали и двигались по тысячам улиц; в их приливах, в их потоке усталости и бесплодия так легко было утонуть; они, казалось, были чем-то вроде знака, униформы расы механических существ, которые составляли необходимую бесчеловечную часть города, примерно такую же, как камень, сталь и кирпич. Эти существа были как будто изготовлены из одного вещества и заряжены одной общей энергией, такой же, как энергия зданий, тоннелей, улиц и миллионов сверкающих фар машин; они непрерывно текли мимо, выливались в тоннели или мчались по улицам. Здесь эту массу «лили» погуще, там пореже, тут она делилась на порции, доли и распределялась в миллион мест, в тысячи кишащих, достающих до небес ульев. Бессмысленные и безвольные автоматы воспроизводили гигантский непонятный рисунок.

Но если Юджин и отступал в этой дикой и неравной борьбе с титаническими силами города, если он и возвращался, дрожащий, уставший и вымотанный, в прибежище своей маленькой комнатки, он делал это без ощущения окончательного разгрома, без стремления к окончательному бегству. Его гордость и ярость возрастали с каждым поражением, которое они получали; его вера лишь становилась более упрямой в ответ на невзгоды; его дух получал удовлетворение от унижений и плевал в лицо неудачам. Каждый день его душа мрачно погружалась на самое дно слепого ужаса, кишащего запустения и вопреки всему всплывала с рычанием ненависти и протеста. Ежедневно он терпел поражения от слепой ужасающей массы, ежедневно впадал в гнев и дрожь, ежедневно, ослепший от ужаса, мчался обратно в свою комнату, настолько ошеломленный и пораженный дикой, непристойной, бессмысленной яростью на улицах, что он просто больше не мог думать, чувствовать или помнить; и каждый день его душа всплывала вверх из глубин этого кошмарного моря! И каждую ночь милостивая, утоляющая боль тьма восстанавливала его; как бы глубоко он ни тонул, в конце концов, в полночь, в задумчивой тишине и темноте его дух диким зверем бродил и обшаривал пространства сна, слышал сердцебиение шести миллионов человек: сон опускался на лица заключенных в миллионы своих клетушек шести миллионов человек, и ночью, в темноте, в этом живом молчании ночи спящие лица всех этих Снодграссов, Вайсбергов и О'Хара были странными и темными, как и у него самого. Он видел колоссальную паутину тысяч городских улиц, он слышал долгие глубокие предупредительные гудки, сопровождающие выход огромных судов из порта; потом он видел город в целом, шесть миллионов людей, спящих в своих комнатушках. Эти люди были словно заключенные: тюрьмой им был сон, и они спали в своих клетках за крепкими стенами ночи, окруженные рвом с сияющими прибрежными волнами. Он видел их так близко, будто держал в руке, как яблоко, и рассматривал так подробно, будто чеканное золото. Фееричная уверенность и радость бурлили внутри Юджина, и он знал, что его голод так велик, что он может поглотить землю, а его глаза и мозг так всеобъемлющи, что могут охватить видения десяти тысяч улиц, десяти миллионов лиц; он знал, что должен победить и вобрать в себя их всех в один прекрасный день и что один человек всегда будет дороже, чем миллион, сильнее, чем стена, больше, чем дверь, и выше, чем девяностоэтажный небоскреб.

Они кишели вокруг него на безликих тротуарах, тонули в приливах серой мерзости, в глубинах бесконечного ужаса, и, как воспоминания о птичьих трелях в лесу, воспоминания всех его родичей, которые жили и умерли на протяжении двухсот лет в одиночестве в глуши, и чьи погребенные кости указывают на восемьдесят путей по всему континенту, вернулись к нему в порыве дикой решительности, и Юджин поклялся, что он побьет и победит смерть, и никчемность, и все мерзости бесплодного безымянного страха. Он клялся в этом с больным сердцем, трепещущими губами и тошнотой, выворачивающей желудок, в котором урчала и булькала лишь мерзкая жижа кислого гадкого кофе, ибо в те месяцы Юджина одолевало настолько сильное чувство безымянного страха, ужаса, неминуемой гибели, позора и угрозы, что каждый раз, когда он отправлялся на встречу со студентами, это чертово чувство одерживало победу над чистой и здоровой музыкой плоти, над радостью жажды и голода; победу, такую полную и разрушительную, что уже за несколько часов до лекции он был не в состоянии положить в рот ни кусочка пищи.

Таким образом, пока тысячи таких картин позора и ужаса роились в его голове, он становился перед каждым занятием на небольшое возвышение трех или четырех дюймов в высоту, дрожа всеми конечностями, из которых, казалось, были извлечены все жизненные силы и соки. Он глядел на лица с мертвыми блестящими глазами, которые мелькали и кишели внизу, испытывающий тошноту, больной, парализованный, и лишь на самом дне его разума оставалось нечто ясное, маленькое и сияющее, один чистый крохотный островок убежденности и веры на дне этих ужасных глубин фантасмагорического хаоса, запустения и ярости. Затем голосом, который звучал далеко, нереально и гулко в его горле и ушах, Юджин пытался заставить студентов замолчать и начинал говорить с ними. И одного за другим, каждого на своем привычном месте, он видел этих юнцов, смуглых, уродливых, улыбающихся, сидящих за своими партами там, внизу. Он вспоминал о бледных портных из мастерской с «потогонной системой», то есть низким жалованьем и кабальными условиями. Они вечно сидели со скрещенными ногами за своими столами в цехах через дорогу — именно эти здания университет приобретал под свои аудитории, год за годом, одно за другим, в то время как увеличивались бесчисленные темные, агрессивные, многотысячные орды его студентов, бог знает, с какой слепой фантастической целью идущих учиться.

Но потом, слабые и далекие, потонувшие в бешеном сверкании и шуме жизни города, поначалу фантастические и нереальные в механических цехах головного мозга, старые слова, бессмертные слова, неумирающие птичьи трели возвращались на городские улицы. И Юджин вновь начинал говорить со своими студентами словами Херрика, Донна, Шекспира о тех вещах,