Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

Когда в минуту тихой сладкой думы

Я собираю в памяти ушедшие мгновенья…[64]

Дзынь-дзынь-дзынь-дзынь! — громкая, суровая и агрессивно неожиданная трель звонка, который ознаменовал окончание занятия, перебила Юджина на последнем слове предложения и, пока звонок затих, все его чувства были так грубо выбиты из мощного очарования музыки великих стихов, что он яростно, как будто его кто-то ткнул сзади, перестал читать, оторвался от книги и быстро взглянул на аудиторию с сердитым выражением лица. Студенты, которые до того уже хихикали, теперь разразились хохотом: даже Абраам «Эйб» Джонс со своего привычного места на третьем ряду справа улыбнулся устало, жестоко и презрительно, пряча глаза за мерцающим блеском своих очков. Юджин полностью потерял самообладание, поднял тяжелую книгу над головой обеими руками и ударил его по столу.

— Тихо! — закричал он. — Говорю вам, успокойтесь!

Впрочем, в этой команде не было необходимости: в аудитории мгновенно стало абсолютно тихо в ответ на его агрессивный жест. Они смотрели на него кротко, молча, с какой-то страдающей тупостью. Юджин, которому уже стало стыдно за свою вспышку, снова поднял тяжелую книгу, дрожащими пальцами полистал страницы, нашел нужное стихотворение и сказал:

— Вы сможете идти сразу после того, как я закончу читать, и ни секундой позже, уверяю вас!

Студенты беспокойно завозились, по аудитории пробежало протестующее бормотание, Эйб горько улыбнулся, качая головой с незаметным вздохом, полным усталого равнодушия. Юджин быстро взглянул на аудиторию и поймал студентов за множеством тайных диалогов: «на галерке» Сэди Файнберг, повернувшись вправо и демонстрируя свою жирную шею, что-то шептала одним уголком рта мисс Бесси Вайсман, сидевшей прямо за ней; слева мистер Сидни Ошеровски быстро бормотал из-под руки мистеру Натану Шулемовичу; справа мистер Сол Гребенщик вел гортанный оживленный разговор с мистером Сэмом Вукером. На самом деле, почти все тридцать человек, находившихся в аудитории, были либо заняты разговором, либо готовились поучаствовать в разговоре. Только Эйб Джонс и мистер Борис Горевиц остались верны своему преподавателю. Борис Горевиц всегда оставался верен. Он сидел в первом ряду близко, очень близко, ах, ароматно, пахуче близко, слишком, слишком близко к преподавателю! Он делал заметки. Когда Юджин говорил о красоте, он смутно улыбался, показывая большие белые влажные зубы. Когда говорил о страсти, Горевиц принимал строгий и задумчивый вид: он, очевидно, был глубоко потрясен и протирал очки. Когда кто-нибудь задавал глупый вопрос или выражал какое-то мнение, с которым он не был согласен, он презрительно улыбался, яростно качал головой из стороны в сторону и громко повторял «Нет, нет, нет, нет!», а потом энергично и нетерпеливо запускал короткие грязные пальцы в копну сухих кудрявых волос, которые сбегали пышными прядями на затылок от его круглого выпуклого лба. Эйб же в это время повернулся и смотрел на него сердито, горько и насмешливо, обратив свое жестоко ухмыляющееся еврейское лицо к Юджину с тихим пренебрежительным смехом: «Хо-хо-хо-хо!»

Аудитория теперь была настолько поглощена своими личными беседами, что какое-то время студенты не замечали ни прикованного к ним внимания преподавателя, ни его свирепого обвиняющего взгляда. Его лицо потемнело и припухло из-за прилива крови и эмоций, он задрожал от гнева, на лбу у него проявились вены. Вдруг странным образом аудитория снова поняла, что нужно соблюдать тишину. Так, мистер Ошеровски, который повернулся на стуле и, прикрыв рот рукой, болтал с мистером Шулемовичем, постепенно стал осознавать, что что-то тут неладно. Об этом говорило выражение лица мистера Шулемовича, которое изменилось так неуловимо, что почти ни единая мышца на нем не дрогнула, но тем не менее теперь оно демонстрировало, что он больше не видит мистера Ошеровски, и не слушает его, и вообще знать его не знает, и всей душой желает, чтобы тот куда-нибудь делся, поскольку Шулемович очень, очень занят и полностью погружен в свое занятие. Внезапно мистер Ошеровски перестал говорить, его маленькие яркие глазки, побегав вокруг, остановились на Юджине, и тут же его взгляд пристально уткнулся в учебник, в то время как на лице появилось выражение хитрого смирения.

Между тем мисс Файнберг, которая была настолько поглощена беседой с мисс Вайсман, что почти полностью повернулась спиной к преподавателю, получила от соседа по парте резкий предупреждающий толчок и многозначительный хмурый взгляд, сопровождавшийся не менее многозначительным поднятием брови. Мисс Файнберг немедленно тяжело плюхнулась на свой стул и уселась «правильно», ее крупное лицо обратилось к Юджину и приняло выражение беззаботной и наглой кротости. Легкая улыбка слегка тронула уголки ее рта, выдвинув вперед тяжелую челюсть, занятую жеванием жевательной резинки. Мистер Горевиц, пока происходила вся эта суета, тоже повернулся на стуле и оглядел лица своих товарищей взглядом, полным презрительного укора. Потом он громко зашипел на них: «Ш-ш! Ш-ш! Ш-ш!» После того как тяжелое молчание повисло над аудиторией, он повернулся на стуле обратно и посмотрел на Юджина с выражением понимания и сочувствия. Он с сожалением и презрительной улыбкой качал головой, размышляя об этих душах, живущих во тьме и не желающих признавать свет! Теперь и его лицо тоже потемнело! Пусть барахтаются в невежестве, если им так хочется, но пусть помнят, что другие люди ищут правды и красоты! Пусть же хоть немного позаботятся о других! Затем его взгляд смягчился, нежность осветила его толстые, крупные черты, когда он смотрел на разъяренное лицо Юджина: теперь он смотрел на него с любовью, с благоговением, с обожанием и сочувствием родственной души!

Его красноречивый взгляд говорил: «Поэт, пророк, провидец, такой, как вы, во все времена и во все эпохи бывает осмеянным и непонятым толпой с ее обывательским взглядом. Почему вы должны так страдать, дорогой учитель? Вы же выше их всех. Они никогда не могут познать вас или ценить вас так, как я. Презирайте их, возлюбленный мастер! Зачем же метать жемчуг перед свиньями?!»

Это преданное и нежное послание, однако, не дошло до его преподавателя: лицо Юджина было обращено к аудитории, его остановившийся взгляд горел гневом. На мгновение он совершенно потерял дар речи.

— Если кто-то думает, — начал он, наконец, голосом тихим и срывающимся от ярости, — что я здесь…

И по-видимому, кто-то действительно так думал, ибо в этот момент медленно, коварно, пришла в движение ручка двери в аудиторию, и дверь медленно распахнулась, как будто открытая призрачной рукой. Он снова прервался, и на этот раз жажда убийства забурлила в его сердце и отчетливо читалась на его лице. Мягко, упруго, как кошка, он шагнул к двери и остановился, как будто