Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

разного рода: надежда, голод, страсть, горькое одиночество и всепожирающая ярость такой силы, какую только может выдержать комната, или какую только знал этот мир; шторма, какие только в состоянии вынести маленькая, переломанная и раздираемая на части лодка желания — уродливое обиталище печально краткой человеческой жизни.

Здесь, в этих пустынных стенах, много ночей подряд, прошедших и отчаянно канувших в небытие, многие молодые люди ходили туда-сюда в своих маленьких клетках, как обезумевшие звери, до крови сбивали костяшки пальцев о штукатурку стен, яростно бросались на них — существа, сбитые с толку и разъяренные миллионами иллюзий тепла, любви, безопасности и радости, которые кошмарный город предлагал им и которые, как в мифе про Тантала, выскальзывали из их пальцев, как облачка цветного дыма, в тот самый момент, когда бедные юноши пытались схватить их.

С одной стороны, отель «Леопольд» вмещал в себя все надежды, радости, ярость, страсть, боль, всепожирающий голод, что только может знать земля и что только может выдержать дикая и горькая душа молодого человека. С другой стороны, он вместил в своих стенах и всю бесплодную и безнадежную горечь покинутой старости, ибо здесь коротали свой век пожилые люди: нелюбимые, одинокие, нежеланные, изгнанные прочь в тоскливое убежище гостиничной жизни. Они ненавидели жизнь и боялись умереть.

Большинство из них были старики на пенсии или получающие небольшой доход, который был достаточен лишь для того, чтобы кое-как свести концы с концами и удовлетворить их небольшие потребности. Некоторые из них, вдовые, иссохшие, бездетные и одинокие, мрачно доживали остаток своей жизни здесь, в пустынном уединении. Некоторые, напротив, вырастили сыновей и дочерей, те обзавелись своими семьями, жили здесь же, в городе, и приходили регулярно и послушно, чтобы отметиться в тоскливой скуке убывающего воскресного вечера и «порадовать» родителей черствой фальшивкой сыновней преданности.

Все остальное время старики сидели в своих комнатах и стирали чулки, или вышивали, или спускались в небольшой ресторан, чтобы поесть, или сидели вместе в одном углу отделанного белой плиткой холла и болтали.

Почему они не могли хоть как-то возродиться к жизни? Почему не выросло хорошей лозы, не вызрело винограда и не вышло великолепного вина в сердцах всех этих старых, умирающих людей? Почему их плоть, их лица с обвисшими щеками стали настолько сухими, мертвыми, будто из них выжали все соки, их усталые старые глаза — такими скучными и тусклыми, их голоса — такими гнусавыми, металлическими, противными и утомительными? Почему казалось, что эти люди никогда не Знали вообще никаких эмоций: боли, радости, страсти, злобы, триумфа, никакого темного, но по крайней мере живого прошлого? Почему так вышло, что их жизни, на которых теперь мерцал странный отблеск миллионов пройденных, прожитых мгновений, казалось, не обрели ни мудрости, ни тайны, ни страсти, прожив и накопив всю эту огромную массу погребенного прошлого? Ведь на самом деле их жизни состояли из бесконечной вереницы скучных моментов и маленьких, посредственных, дрянных приключений: забытых, потерянных и похороненных, в то время как изо дня в день серый песок их жизни бежал из верхней чаши песочных часов в нижнюю бесчисленными зернышками бесплодной скуки.

Это действительно казалось правдой в отношении их: когда они сидели в одном углу холла отеля и болтали, все их разговоры, казалось, состояли из скучных диалогов вроде:

— Как поживаете, миссис Грей? Я не видел вас в ресторане сегодня вечером.

— Да, — отвечала старуха торжественно, гордо воображая, будто пережила совершенно сенсационное приключение, — я сегодня вечером ужинала в новом месте, о котором мне мой зять рассказал! Ох! У меня была такая вкусне-ейшая трапеза — еда просто чудесная! Хватит, чтобы наесться до отвала, и всего за шестьдесят центов. Представляете, сначала подали блюдо роскошного фруктового салата, потом следовала тарелка супа. Ох! Вкусне-ейший суп, миссис Мартин! Это был овощной суп, но… Ох! Вкусне-ейший! Такой сытный, как целый обед! А потом, — с тупым удовлетворением жвачного животного она все продолжала свое занудное перечисление, — потом подали очень приличные бараньи отбивные, и вкусне-ейший зеленый горошек, и печеный картофель, кстати, очень приятный, и немного салата, и булочки с маслом, а потом я выпила такую восхитительную чашечку кофе и съела кусок яблочного пирога… Ох! Яблочный пирог был просто вкусне-ейший, миссис Мартин, у меня было…

— Я думаю, вы уже проголодались к тому времени, — сказал один старичок из этой группы, который исполнял у них функции штатного юмориста, и подмигнул остальным; те благосклонно рассмеялись, и он продолжал: — А вы уверены, что не оставили ничего, пока перекусывали там? — Он снова подмигнул, и все они рассмеялись сухо, но с удовлетворением.

— Нет, сэр! — твердо, с решительным кивком головы отвечала старушка. — Я съела все до последнего кусочка, доктор Уизерс. Ох! Это была такая вкусне-ейшая еда! Я просто не могла позволить чему бы то ни было пропасть. Ах, впрочем, нет! — с сожалением вспомнила она. — Я оставила на тарелке свой яблочный пирог — не смогла доесть его…

— Что?! — воскликнул юморист с притворным удивлением. — Вы хотите сказать, вы что-то не доели? О нет, вы всего-то съели достаточно, чтобы накормить слона! Вы же окончательно исхудаете, если будете так морить себя голодом! — Старый шут снова подмигнул, и старушки, составлявшие его аудиторию захихикали.

— Ну, я знаю, — с сожалением отвечала обжора, похоже, совершенно не понимавшая юмора. — Я так расстроилась, что хороший яблочный пирог пропадает впустую. Ох! Хотела бы я, чтобы вы могли попробовать его, миссис Мартин — он был просто вкусне-ейший! А девушка тогда говорит мне, мол, в чем дело? Ну, официантка, знаете… Что, мол, неужели вам не нравится ваш пирог? Так я бы, говорит, предложила вам что-нибудь другое, если вам пирог не нравится. Ох да! — внезапно вспомнила старушка. — Ох да! И тогда она говорит мне: может, вы хотите мороженое? Я, говорит, могу вам подать мороженое вместо пирога, если вы пирог не хотите. Ох! — продолжала старушка с каким-то придыханием, положив свою иссохшую руку на худой живот. — Ах-х! А я ей отвечаю, что, мол, просто не могу больше! Я, наверное, это так сказала, что она поневоле рассмеялась. То есть, говорит, вам достаточно? И тут я говорю… Ах-х! — она снова издала слабый протестующий вздох. — Если я съем еще кусок, я просто лопну! Ох! Ну, девочка опять давай смеяться, знаете, когда я это сказала, вот это — «я просто лопну». И я ей говорю, что, мол, не могу больше съесть ни кусочка. А она мне так вежливо отвечает, ну, мол, если вам достаточно… Мы хотим, чтобы наши клиенты наедались досыта. Мы хотим,