Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

из которой ушли люди, и теперь, казалось, она как-то расслабилась, обмякла и незаметно дышит с облегчением и усталостью, в этот момент, заключительный, изнурительный, сгоревший, как свеча, конец рабочего дня, Абраам Джонс неустанно, как сама судьба, оставался поджидать Юджина.

Он ждал, мрачный, серый, никогда не улыбающийся, выглядящий так, будто его пытали, зловеще глядя поверх бликующих очков. Он представлял собой эталонное воплощение вечной еврейской меланхолии и недовольства, и как только Джонс попадался Юджину на глаза, его сердце немело и мертвело; он ненавидел сам вид этого студента. Джонс сидел в одном из первых рядов в аудитории, как исполненная презрения Немезида, беспощадный судья невежеству и некомпетентности Юджина. Даже на гребне самого страстного порыва вдохновения одного вида этой тоскливой недовольной физиономии, обширного серого вместилища болезненной еврейской интеллектуальности, возведенной в превосходную степень, было достаточно, чтобы вся кровь преподавателя свернулась, сердце заморозилось, пламя разума погасло, язык онемел, а от речи осталось одно лишь дрожащее, нечленораздельное бормотание. Юджин не знал, чего хочет Эйб, чего он ожидает, какую методику преподавания он сочтет достойной себя, но что он точно знал, так это то, что ничего из того, что делал Юджин, Джонсу не подходило, и доказательства Юджиновой неадекватности и некомпетентности читались в каждой черточке серого, скучного, строгого лица студента.

Юджин с ужасом думал об этом по ночам: омерзительная голова, торчавшая из тела грифа, таскалась за ним по всем его многострадальным снам, когтистая фурия, хриплым карканьем предрекавшая гибель. Никогда раньше отчаяние не доводило Юджина до такой изнурительной, интенсивной работы: каждую ночь он в поте лица изучал толстые стопки и пачки бездарных, тупых, банальных сочинений своих студентов. Он читал, перечитывал, перечитывал их, проставляя все пропущенные запятые, двоеточия, точки, исправляя все ошибки правописания, грамматики, синтаксиса, какие только находил. Он писал длинные, кропотливые комментарии и критические замечания на обратной стороне листов, и порой вдруг просыпался, отрываясь от кошмарного измучившего сна, чтобы исправить оценку на другую.

И в конце концов, в неумолимом конце концов, он всегда сталкивался с главной угрозой в виде очередного еженедельного сочинения Эйба; со страхом и трепетом он брался за него. Этот студент писал лучшие работы, которые Юджин когда-либо видел: грамматика была безупречна, правописание идеально, словарь точный и обширный, предложения чисто и сильно сформулированы, мысль в тексте всегда была основательной, тонкой и последовательной — в общем, откуда ни глянь, со всех сторон работа была необыкновенно хорошего качества, и ее можно было только похвалить; и все же Юджин каждый раз брал эти четыре странички со страхом и трепетом.

Едва закончив читать первый абзац, он разражался громкими рыданиями и стонами усталости и отчаяния; он топал ногами по полу, как человек, обезумевший от зубной боли; начинал читать снова, потом бросался на кровать, потом вставал и опять начинал ходить, потом выливал на голову пару тазиков холодной воды — нет, все было бесполезно. Дочитать это сочинение до конца (а он обязан был это делать!) было настолько изматывающим занятием, таким изнурением духа, словно съесть хорошую порцию мела, или пытаться высосать сладкий вкус из тротуарной плитки, или утонуть в океане помоев, или по меньшей мере сесть на диету из одного только вареного шпината без всяких приправ.

Эйб писал на всевозможные и разнообразные темы; и все, что он писал, было технически прекрасно. Он писал о пьесах Пиранделло, о «Шести персонажах в поисках автора», и о «трех планах реальности»; он, например, оценил и проанализировал эти три плана с мощью философа, деликатностью и тонкой душевной организацией психолога, и все это вызвало у Юджина один только плач, страдания и скрежет зубовный. Ведь «технически» это было настолько хорошо, и он не понимал, что же было не так и почему он не в состоянии дочитать опус до конца. Ну не мог же он, право, написать на работах студента, что находит их невыносимо скучными, в особенности если он даже не знал, почему они получаются такими скучными (а он не знал!). И вот высшая оценка, которую он когда-либо ставил — «А», каждую неделю выходила из-под его дрожащих, не слушающихся пальцев.

Но независимо от того, какую Юджин ставил оценку или насколько лестные комментарии оставлял на обороте, Абраам Джонс протестовал. Серый, тоскливый, измученный, недовольный — в общем, еврей до мозга костей, он ждал Юджина в конце каждой лекции, мусоля свое сочинение в нетерпеливых пальцах, тщательно подготовившийся и рвущийся в бой, готовый начать с преподавателем очередной спор.

Лекции проходили по вечерам, и они каждый раз вместе быстро шли по пустым гулким коридорам, потом поворачивали и сбегали вниз по лестнице, которая вела к главному входу. Обширное здание было пусто, его заполняло лишь усталое эхо; был слышен одинокий лязг двери лифта и ритмичный гул его работающего механизма. Кто-то шел по большому коридору нижнего этажа: они услышали звук его шагов по скользким мраморным плитам, и громкий стук ведра уборщицы по полу. Все здание было заряжено каким-то усталым электричеством, как будто в нем светили полусгоревшие, потускневшие лампочки. Вкус и запах этой усталости наполняли рот и ноздри Юджина; ощущение было, как если бы он дотронулся языком до еще теплого, но перегоревшего аккумулятора; как запах, который исходит от колес трамвая, когда они со скрежетом проезжают поворот; как запах дымящейся перегретой буксы на быстро едущем поезде. И все его тело также ощущало это «усталое электричество», как будто из него высосали все жизненные соки: его плоть пересохла и была обезвожена, спина устала, чресла обесплодили; едкий горелый вкус наполнил его.

Большое уродливое здание медленно дышало с той характерной усталостью неодушевленных предметов, которые были чрезмерно заряжены человеческой энергией: оно было переполнено, перенаселено уставшей пустотой, отсутствием тысяч людей, которые роились в каждом его уголке еще накануне днем, наполняя его такой крикливой, горячей и шумной жизнью. Безжизненный воздух его коридоров много раз вдыхали, выдыхали и вдыхали снова; стены, мебель, полы — все в этом здании, казалось, источает это ощущение нервного истощения.

Когда Юджин одним из таких вечеров спешил вниз по лестнице в компании своего неутомимого спутника и непримиримого спорщика, он ненавидел это здание больше, чем он вообще когда-либо ненавидел какое-либо здание: оно, казалось, было насквозь пропитано всеми воспоминаниями о безрезультатном труде и суровой борьбе, страхе, ненависти и усталости, загубленных нервах, колотящемся сердце и усталой плоти. Корпус университета стоял в задумчивости, под завязку заряженный своим ужасным бременем человеческой боли и горя; ненависть Юджина к зданию была ненавистью человека к месту, где он встретился с