Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

— У нас есть право ожидать, что нам дадут максимум из того, что мы можем получить, — продолжал Джонс. — Вот такая наша позиция. Вот за что мы платим деньги. Вы знаете, мы ведь не богатые ребята, как студенты в Йеле и Гарварде. Мы считаем каждый доллар, знаете ли. Мы не получаем все блага мира на серебряном подносе. Большинство из нас должны работать, чтобы обеспечить себя; и, если какой-то преподаватель не дает нам максимум возможного, мы имеем право давить на него по этому поводу. Вот такая моя позиция.

— Ну ладно, — отвечал Юджин, — теперь я знаю, какая ваша позиция. А сейчас я расскажу вам, какая позиция у меня. Я на самом деле даю вам все, что могу, максимум возможного, но вы не думаете, что это достаточно хорошо для вас. Ну, это все, что я могу, и это все, что вы можете получить от меня. Теперь я расскажу вам, что вы по этому поводу будете делать, Джонс. Вы покидаете мои лекции. Вы понимаете?! — закричал он. — Вы уходите. Я больше никогда не хочу видеть вас в аудитории, где я читаю лекцию. Я вас переведу в группу к какому-нибудь другому преподавателю, и вы никогда больше не будете ходить на мои занятия.

— Но вы ведь не можете сделать это! — возмутился Эйб. — У вас нет никакого права делать это. У вас нет никакого права переводить студента к другому преподавателю в середине семестра! Я же хорошо учусь! — обиженно сказал он. — Вы ведь не собираетесь переводить меня… Я пойду жаловаться в факультетский комитет, если вы это сделаете!

Юджин больше не мог терпеть, в ужасе и отчаянии он думал обо всем, что пережил из-за Эйба, и удушливая волна всего того негодования и ярости, что копились в его сердце в течение нескольких месяцев, выплеснулась наружу.

— Ну и черт с вами! — сказал он. — Ступайте в факультетский комитет или в любое другое проклятое место, куда вам будет угодно, но я не желаю больше видеть вас в аудитории, где я читаю лекции. Если они пошлют вас обратно и скажут, что я обязан учить вас дальше, я уволюсь. Вы слышите меня, Джонс? — закричал он. — Я не желаю вас видеть! Если они попытаются заставить меня, я уволюсь! К черту такую жизнь! Я лучше сортиры пойду чистить, чем снова увижу вас на своих занятиях!.. Ну же, вы, проклятый негодяй… — Его голос стал настолько хриплым и низким, что он едва мог говорить, и слепые пятна пьяно заплясали перед его глазами. — Лично я уже свой максимум возможного от вас получил! Ах вы, проклятый, тупой, скучный тип… Сидите на моих лекциях день за днем-и насмехаетесь, и эта ухмылка у вас не сходит с вашей проклятой еврейской физиономии. Ну кто вы вообще такой? Просто тупой скучный юнец, как ни крути… Да черт бы вас побрал, Джонс, вы не заслуживаете такого преподавателя, как я! Вам бы стоило встать на колени и благодарить Бога, если бы у вас был преподаватель, хотя бы вполовину такой же хороший, как я. Вы!.. Проклятый… Тип… Вы!.. Подумать только, сколько крови вы у меня выпили! А теперь проваливайте отсюда! — кричал Юджин. — Проваливайте к черту! Я больше никогда не желаю даже просто видеть ваше лицо!

Юджин повернулся и направился к входу в отель. Он чувствовал слабость и головокружение и с трудом видел, куда идет, но ему было все равно, что будет дальше: после всех этих недель тяжелых страданий колоссальная волна освобождения и полета пробежала по всем его жилам.

Однако прежде, чем он поднялся на три ступеньки по лестнице, Абраам Джонс догнал его и заговорил, вцепившись в его рукав, умоляя:

— Ну пожалуйста!.. Вы все неправильно поняли! Честно! Ну пожалуйста! Я никогда не думал, что вы так все понимаете! Не отправляйте меня прочь! — просил он искренне, и Юджин вдруг увидел, что его блестящие очки затуманились, а тусклые близорукие глаза заморгали и наполнились слезами. — Я не хочу уходить с ваших лекций! — продолжал он. — Ну правда, это лучшие лекции, которые у меня были! Честное слово! Я не шучу! И все ребята вам скажут то же самое!

Он просил, умолял и почти плакал; наконец, когда относительно добрые взаимоотношения были восстановлены между ними, он пожал руку Юджина, рассмеялся болезненно и застенчиво, а потом снял запотевшие очки и начал до блеска полировать их платком. Его серое уродливое лицо, пока он стоял, протирая очки, было каким-то необычно голым, непривычным, выцветшим и имело усталый задумчивый вид, что часто характерно для людей со слабым зрением, когда они снимают свои очки; впрочем, это было некрасивое, но хорошее лицо, и Юджин вдруг понял, что на самом деле Эйб ему очень нравится. Он попрощался с Джонсом и пошел к себе в номер с чувством такого облегчения, свободы и счастья, которого он не знал в течение нескольких месяцев; в ту ночь его больше не преследовали и не повергали в смущение страхи, ярость и видения его гибели и краха, и он впервые за много месяцев без всяких сновидений, сладко и тепло отдыхал в недрах глубокого беззвучного сна.

И с этого момента, какие бы выверты ни устраивала судьба, будь то присутствие, отсутствие, возвращения, скитания, и на протяжении всей жизни Юджина в городе, во всех перипетиях его триумфа, разорения или безумия, этот еврей, Абраам Джонс, первый атом человеческого роя, которого он узнал в одиночестве и запустении миллионного города, оставался его верным другом.

Город не был тем золотым раем, о котором Юджин фантазировал, будучи ребенком; и серое, похожее на морду какой-то рептилии с носом-клювом лицо этого молодого еврея не было похоже на лица тех изящных, красивых и удачливых людей, которых он мечтал видеть вокруг себя. Зато Эйб был сделан из лучшего теста, чем то, из чего, как правило, сделаны мечты. Его дух был твердым, как скала, упорным и выносливым, как сама земля. И будто вспышка света, вид его хорошего, серого уродливого лица всегда вызывал в памяти Юджина всю путаную, скомканную ткань его жизни в городе, все перипетии странствий и возвращений, тысячи воспоминаний о молодости, голоде, одиночестве, страхе, отчаянии, о славе, любви, ликовании и радости.

L

Роберт Уивер появился как-то внезапно вечером, около 19 часов, когда Юджин сидел в холле