Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

— Что я делала весь день? — повторила она звучно. — Ну, моя дорогая, меня увлекло чтение… Чтение, да, — продолжала она звонко и ритмично, — одной из моих самых нежно любимых книг.

И в ту же минуту для всех ее слушателей вселенная как будто озарилась неким сиянием. Событие мирового масштаба: доктор весь день читала. Они смотрели на нее благоговейными взглядами.

— А что же, — нервно начала миссис Мартин, тихо хихикнув, — что же это вы читаете, доктор? Это, должно быть, хорошая книга, если она смогла увлечь вас на целый день?

— Это так, моя дорогая, — отвечала доктор Торнтон звонко и решительно. — Это хорошая книга. Более того, это великая книга — потрясающее произведение гения, показывающее нам, до каких высот ум человека может воспарить, когда он вдохновлен высоким и облагораживающим вдохновением!

— Но что же это было, доктор Торнтон? — теперь заинтересовался доктор Уизерс. — Что-нибудь из Теннисона?

— Нет, доктор Уизерс, — отвечала доктор Торнтон все так же звонко, — это был не Теннисон. Хотя я действительно восхищаюсь благородной красотой его поэзии. Но сейчас я читала не поэзию, доктор Уизерс, — продолжала она, — я читала… Прозу. Это был Рёскин! — В то время как эти многозначительные слова сорвались с ее губ, мадам понизила голос с таким важным и даже зловещим видом, что последнее слово она уже не столько сказала, сколько выдохнула, как благоуханное уверение в преданности. — Рёскин! — торжественно прошептала она снова.

И хотя было сомнительно, чтобы это имя было хоть кому-то знакомо из ее аудитории, его магическое воздействие на них было очевидно, судя по торжественному благоговению, с которым они теперь смотрели на нее.

— Рёскин! — сказала она снова, на этот раз громче, постаравшись, чтобы ее было слышно всем. — Благородная высота его мысли, красивая пропорциональность и стройная гармония всех частей произведения, богатый, но простой стиль и, главное, здравый ум и здравая красота его философии искусства! Нет благороднее памятника высокому гению человеческому, друзья мои, чем памятник, который он создал в «Камнях Венеции»! Ведь это произведение литературы вполне достойно тех величественных скульптур, о которых оно повествует!

Какое-то время после того, как звонкие раскаты этой страстной тирады прекратились, старики смотрели на нее будто в оцепенении, в каком-то благоговейном изумлении. Тогда старая миссис Грей, задыхаясь от удивления и почтения, спросила:

— Ох, доктор Торнтон, я думаю, это так чудесно, что вы все время занимаете свой ум всеми этими вашими глубокими и прекрасными мыслями! Просто не понимаю, как вы это делаете! Я вот думаю, неужели вы не устаете все время так много думать!

— Устаю, моя дорогая? — переспросила доктор Торнтон звонко, даровав своей поклоннице улыбку, полную терпеливой доброжелательности. — Как может кто-то уставать, если у него есть способность жить, двигаться, дышать в этом нашем великом мире? Нет, нет, моя дорогая, даже не говорите об усталости. Скорее надо сказать, я обновляюсь, молодею, вдохновляюсь тем славным празднеством, что жизнь предлагает нам в своей бесконечной красоте и изобилии. Везде, куда бы я ни взглянула, — продолжала она, глядя куда-то вдаль, — я не вижу ничего, кроме порядка и гармонии во вселенной. Я поднимаю глаза к звездам, — величественно продолжала она, поднимая лицо к потолку вестибюля и изображая восторженное созерцание, — и душа моя радуется, видя бесконечные красоты Божьих небес, славные пропорции звезд и вселенной. Я оглядываюсь вокруг, и везде, куда я смотрю, вижу благородные дела, которые сделали люди, и непрекращающийся прогресс, продвижение от грубости к благородству, и стремление духа, и вечный труд могучего интеллекта ради достижения высокой цели, и сияющую красоту человеческих лиц, на которых видны весь пыл, все высшие страсти их душ!

В то время как она произносила этот панегирик, ее взгляд доброжелательно бродил по кислым, «умудренным жизненным опытом» чертам лица старого доктора Уизерса. Он застенчиво опустил голову, как и подобало скромному человеку, а красноречивая мадам меж тем продолжала:

— Какое образцовое создание человек! Как благороден разумом! Как безграничен способностями! Как значителен и чудесен в образе и движениях! В делах как подобен ангелу, в понятии — Богу! Краса мира! Венец всего живого![65]

И, звонко произнеся великий фрагмент монолога Гамлета, эта невероятная женщина, которая сама была в течение тридцати лет одним из самых успешных специалистов по абортам в стране, принялась благосклонно обозревать все образцы Божественного творения, которые как раз собрались в холле отеля.

За прилавком с сигарами продавец, жирный юноша-чех, с бледным дряблым лицом и тусклыми волосами цвета патоки, старательно занимался тем, что ковырял в своем толстом носу не менее толстыми большим и указательным пальцами. Неподалеку, в другом углу лобби трое постоянных обитателей «Леопольда», которых персонал отеля фамильярно и за глаза именовал не иначе, как Вилли Морда-краб, наркоманка Мэгги и жирная Герти, сидели на своем обычном месте, ни разу не улыбнувшись и не произнося ни слова.

В следующую минуту еще два чудесных творения Божьих вбежали с улицы и шли через холл, говоря на том золотом, поэтичном языке, которым наделил их Творец в благости своей.

— Гос-спади! — выдал один из них, крупный мужчина в серой шляпе, с огромным, мертвенным, массивным лицом, сальным и серым, которое почти тонуло каким-то непонятным образом в многочисленных отвисших складках дряблой шеи. — Гос-спади! — продолжал он в высшей степени красноречиво, сопровождая свою речь протестующим смехом, вылетающим из его сальных губ хрипло и непристойно, вместе с брызгающей слюной. — Может, ты и прав насчет него, Эдди, но гос-спади! — и снова хриплый, протестующий смех. — Не, ну так-то этот парень может быть и ничего, но гос-спади! Я не знаю! Если бы он пришел туда, как все остальные, и толком бы рассказал мне об этом — но гос-спади!.. Не, ну этот парень, правда, может быть, ничего, как ты говоришь… Но гос-спади! Эдди, я не знаю!

Доктор Торнтон даровала проходящим мужчинам взгляд, полный доброжелательного одобрения, а затем, снова повернувшись к своим слушателям, объявила звонко, с величественным и выразительным жестом:

— Уставать? Как можно вообще когда-либо устать, друзья мои, в этом нашем великом и прекрасном мире?

XLIX

В конце занятий, уже совсем в конце, когда все было сказано, когда горячая волна жизни и движения схлынула из университета, утихло эхо последних шагов по коридорам, последние громкие агрессивные голоса растворились в тишине, оставив, казалось, какой-то особый запах истощения, вымотанности и усталости, въедающийся даже в стены, доски и скамейки в аудиториях, так что пустые аудитории казались усталыми, апатичными, но в своем роде живыми, со своим неопределенным, но остро ощущающимся характером комнаты,