Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

каким-то страшным унижением плоти и духа; или к месту, в котором человек видел смерть своего родного брата; или к месту, где любящий навсегда расстался с любимой. Призраки боли и тьмы сидели на пустых стульях, дух яда и бесплодности размышлял над партами; сухая ненависть и отрава разума сидели на стульях преподавателей; страх дрожал на каждом стуле, окружал ненавистным холодом сердце, проникал во внутренности, из-за него было трудно глотать, он скользил по краям столов, падал, и полз, и болтался, как мерзкая бескостная субстанция. А от вида серого лица еврея, шагающего рядом с Юджином, казалось, даже усталые лампы начинают гореть хуже и тусклее, — он давал язык усталости, цвет отчаянию.

Они поспешили вниз по лестнице и выбежали, почти вылетели из здания, Тяжелая дверь с грохотом закрылась за ними, звук разнесся эхом по коридорам, они выбежали на брусчатку площади и сразу же остановились. Здесь они были в другом мире, и их изможденные тела снова начинали наполняться жизненной силой. Порой холодным тихим зимним вечером небо приобретало совершенно особенную кристальную ясность, которая обычно бывает в очень морозную и при этом безветренную погоду. Над огромным, бьющим вверх сиянием огней и холодной северной страстью Нью-Йорка ночь сверкала восхитительными звездами, блеском мелкой пыльцы, драгоценной бриллиантовой пылью, которую, казалось, чья-то неверная рука разбросала по небесам. Стоило Юджину посмотреть на все это, с него будто смыло всю его усталость, и его наполнило непреодолимое желание обладать этой красотой, всей красотой в мире и каким-либо образом заключить всю эту красоту в себя. Он научится быть всем: он будет художником; и найдет способ жить в водовороте. Темнота наполнила его ощущением власти и обладания: его дух воспарил над городом, над землей, его больше не страшило серое еврейское лицо рядом с ним; умиротворение, сила и уверенность снизошли на него. Он пил воздух большими глотками, наполняя им свои жилы, он увидел, как огромный огороженный утес города пылает драгоценностями ярких холодных уличных огней, он знал, что может обладать всем этим, и чувство радости и победы охватило его всего.

Яростно побуждаемый отчаянием, страхом неудачи и позора, чувством одиночества и заброшенности, мрачной решимостью упасть в пыль разорения не раньше, чем когда он вообще не сможет больше ни поднять руку, ни сделать ни единого вдоха, Юджин познал свою работу и снова обрел свою жизнь, проделал титанический труд: плоть сошла с его костей, он стал сумасшедшим, нервным фанатиком, но при этом действительно хорошим преподавателем. И настал день, когда он понял, что может перестать дрожать от страха и стыда, что он прошел свой путь и заслужил деньги, которые ему платят, и что теперь он может смело встречаться со своими студентами с глазу на глаз. Он взял эти смуглые, вечно мельтешащие студенческие орды и начисто отдал им всю свою жизнь; он склонялся над ними, молился, потел, проповедовал как пророк, поэт и священник, он излил на них все, что было у него самого в душе: жизнь, чувства, литературу, все богатство поэзии, страсти и веры. Он ковырялся в мозгах самых отъявленных тупиц, как искусный хирург, и поселил некие искры огня и раздул их, даже в самых глупых и плохих студентах. Но проклятый серолицый еврейский инквизитор упорно охотился на него и гнался за ним по пятам. Чем больше он давал, тем больше Эйб хотел получить; он будто кормился самой жизнью Юджина, обогащая собственную серость с ненасытным вампирским обжорством, и притом никогда не удостаивал преподавателя ни одним одобрительным восклицанием, ни одним восхищенным словом, ни одной благодарственной фразой.

Вместо этого он стал каждый день еще более открыто выражать свое угрюмое недовольство, свое кислое пренебрежение; его дерзость, которой никто не препятствовал, росла не по дням, а по часам; он ликовал в своем жестоком вороньем еврейском ощущении власти над согбенным, больным духом Юджина; он ходил за преподавателем изо дня в день, и все его разговоры с Юджином теперь представляли собой одно длинное угрюмое обвинительное заключение в адрес студентов, преподавателя и его компетентности. Почему Юджин не может давать им более подходящие темы для их сочинений? Почему бы не начать писать сочинения большего объема, ведь тот, который есть, никуда не годится? Почему в списке стихов, пьес, биографий и романов, который определил Юджин и который, конечно, тоже никуда не годился, были пропущены имена великих еврейских писателей, таких как Льюисон и Шолом Аш? Почему он не может чаще проводить «личные встречи» со студентами? (Хотя Юджин и так встречался с ними, пока его мозг и сердце не заболевали и полностью не выдыхались.) Почему от содержания их студенческих работ жестко требуется изложение произведения и совсем не предполагается творческая интерпретация замысла автора? Почему бы не писать больше аргументации и меньше повествования? Почему, короче говоря, Юджин делает все по-другому? Все эти обвинения, беспощадные, настойчивые, безжалостные, будто снежный ком, копились с каждым днем. А между тем в душе Юджина начали вспыхивать и закипать обида, гнев и возмущение; он был убежден, что это уже больше невозможно терпеть, что никакая жизнь, возраст или должность не стоили столь неблагодарного труд и стольких бед и что он должен, наконец, положить конец ситуации, которая стала невыносимой.

Однажды вечером, когда Эйб сопровождал Юджина с лекции до входа в его отель, и как раз в самом разгаре была очередная порция его угрюмых жалоб, Юджин остановил его внезапно и резко спросил:

— Вам, очевидно, не нравятся мои лекции, Джонс? Вам не нравится, как я преподаю, не так ли?

Эйб был удивлен вопросом, потому что его жалобы всегда носили характер какой-то кислой безличности: он никогда не осмеливался полностью и окончательно обвинить непосредственно своего преподавателя.

— Ну, — промямлил он угрюмо и неохотно, — я никогда такого не говорил. Я просто думаю, что мы не получаем от ваших лекций максимум возможного. Я думаю, мы могли бы получить намного больше от них, чем сейчас получаем. Вот и все, что я говорил.

— И у вас есть несколько тысяч предложений, что бы такого сделать, чтобы все улучшить? Так, что ли?

— Ну, я должен был рассказать вам, что я чувствую по этому поводу, — упорно продолжал Эйб. — Если вам не нравится, я прошу прощенья. Вы знаете, мы все, студенты, платим за свое обучение. И вам прилично платят за работу, между прочим!.. Но не позволяйте им себя дурачить! — Сказал он с насмешливой и презрительной улыбкой. — Это место — просто золотая жила для кого-то! Попечители сказочно богатеют на нем!

— Ну, я на