Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

Но почему это происходит? Причина в том, что странное и горькое чудо жизни никогда не бывает столь очевидно, как в молодости. Так в чем же суть этого странного и горького чуда, которое мы ощущаем настолько остро, настолько невыразимо, с такой болью и радостью, когда мы молоды? Вот что это такое: будучи богатыми, мы на самом деле бедны; будучи могущественными, мы еще не можем иметь ничего; видя, вдыхая, обоняя, наслаждаясь вкусом окружающих нас невозможных богатств и славы этой земли, чувствуя с невыносимой уверенностью, что вся волшебная сущность жизни — самой счастливой, богатой, хорошей и счастливой жизни, которую человек когда-либо знал, — принадлежит нам, принадлежит нам сразу, немедленно и навсегда с того самого момента, когда мы решаем сделать шаг, протянуть руку, сказать слово… На самом деле, мы знаем, что в действительности не можем ничего захватить, удержать, присвоить, сделать по-настоящему, навсегда своим. Все проходит; ничто не длится: и в тот момент, когда мы протягиваем руку к чему-либо, оно тает как дым, исчезает навсегда, и змея снова обвивается вокруг сердца и вонзает в него ядовитые зубы; мы видим, что мы есть и к чему движется наша жизнь.

Молодой человек настолько силен, настолько безумен, настолько уверен в себе… и настолько потерян. У него есть все, и он не может использовать ничего. Он вечно таранит своим сильным плечом какие-то призрачные преграды: он волна, мощь которой взрывается, затерянная в середине океана, и расплескивается под вечными небесами; он тянет руки, чтобы схватить лишь облачка цветного дыма; он хочет сразу все, чувствует жажду ко всему и способность сделать что угодно, и наконец ничего не получает. В конце концов, он уничтожает сам себя своей могучей силой, его пожирает его собственный голод, его сбрасывает в пропасть обнищания его собственное богатство. Чрезвычайно легкомысленный в отношении денег или накопления материальных благ тем не менее, в конце концов, он оказывается побежден его собственной жадностью — жадностью, в сравнении с которой легендарная алчность царя Мидаса кажется ничтожной.

Вот почему, когда молодость прошла, каждый человек оглядывается на этот период своей жизни с бесконечной печалью и сожалением. Это горькая печаль и сожаление того, кто знает, что когда-то он имел большой талант и растратил его; что когда-то он имел громадное сокровище, но оно не принесло ему никакой пользы; что он имел силу, достаточную, чтобы сделать что угодно, но никуда так и не использовал ее.

Как бы там ни было, молодость обязательно будет растрачена; есть что-то в самой ее природе, что делает ее такой, и именно поэтому все люди сожалеют о ней. И это сожаление становится более острым, когда к нам приходит знание, что эта великая растрата молодости была совершенно ненужной: мы обнаруживаем с остроумной и горькой иронией, что молодость — это то, что есть только у молодых, но только старики знают, как ею пользоваться. И потому в последующие годы мы все оглядываемся назад на прожитую молодость с печалью и сожалением, видя, какое богатство было у нас у руках, и как было бы грандиозно, если бы мы использовали его, вспоминая Вайсберга, Снодграсса и О'Хара; наконец, вспоминая с нежностью и радостью восхитительный мрачный образ дорожной брусчатки, первого друга в большом городе — в этом сером лице сосредоточились миллионы странных, тайных историй, это был наш друг, брат, безымянный человек, олицетворяющий эту землю. Так, например, Юджин вспоминал Абраама Джонса.

Этот некрасивый, хороший и верный человек почти забыл свою настоящую фамилию. Фамилия Джонс, конечно, была одним из тех случайных приобретений, которые, дарованные в некий слепой, не привязанный ни к какой дате момент в прошлом, вызывают в воображении картину безымянных орд нервных и напуганных людей, потоками льющихся в эту страну на протяжении последнего полувека, вся жизнь которых определяется для них одним сказанным словом, изгибом улицы, дрейфом толпы или угрюмым яростным жестом какого-то невежественного тирана, облеченного властью. Так, отец Абраама Джонса, польский еврей, у которого за всю жизнь с языка не слетало ни слова американского английского, приехал в Кастл-Гарден сорок лет назад и, ошеломленный и испуганный мгновенным наскоком какого-то маленького, бешеного, свиноподобного таможенного инспектора, стоял молча, пока тот гневно рычал и угрожал ему: «Как тебя зовут?.. А?.. Что? Как это ты не знаешь, как тебя зовут?.. А?.. Да у тебя вообще есть фамилия?.. А? А?»

На все это у бедного еврея не было никакого ответа, и он мог лишь таращиться на чиновника взглядом, полным оцепенения и ужаса. Через некоторое время своего рода безумие охватило его, и поток польских, еврейских слов и идиша вперемешку полился из его рта; впрочем, рычащий свиноподобный инквизитор не мог понять ни единого слова. Еврей просил, ругался, плакал, умолял, заклинал, молился — тысячи рассказов о кошмарах, жестоком насилии и тирании возникали в его охваченном ужасом мозгу, и вся огромная, неприличная и нецензурная летопись иммиграции, почерпнутая из уст вернувшихся искателей приключений или из писем тех, кто успешно прошел врата гнева. Он показал свои документы, он сложил руки, он поклялся всеми клятвами, он знал, что все было так, как и должно быть, что он сделал все, что ему было сказано сделать, что не было никакой уловки, мошенничества или обмана ни в чем из того, что он делал или говорил… И тем не менее глупое, опухшее, рычащее лицо таможенника непрестанно надвигалось на него, изрыгая одно и то же сводящее с ума, неразборчивое проклятие: «Твоя фамилия!.. Твоя фамилия!.. Христа ради, да отвечай же, неужели ты не знаешь свою собственную фамилию?.. Ах так? Ну ладно! — закричал он вдруг яростно. — Если ты не соизволил сказать мне свою фамилию, значит, у тебя будет фамилия, которую я тебе дам!.. Если у тебя настолько плохо с мозгами, что ты не можешь сказать мне свою собственную фамилию, я сам тебя назову! — Рычащее лицо придвинулось ближе. — Отныне тебя зовут Джонс! Вот так-то! Д-ж-о-н-с. Джонс! Это хорошая американская фамилия. Понял меня, тупица? Я даю тебе хорошую честную американскую фамилию, которую носят много хороших достойных американцев. Понял? Теперь ты должен попробовать жить с ней и заслужить ее! Понял? Ты ж в Америке сейчас, Джонс… Понял? Ты должен думать своими мозгами, так-то, Джонс. В Америке мы знаем свои фамилии. Мы все тут были обучены думать своими мозгами!.. Понял? Ты больше не один из этих иностранных тупиц!.. Ты Джонс! Джонс! Джонс! —