Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

кричал он. — Понял меня?» И таким образом, из-за произвола жестокой власти и идиотской случайности отцу Эйба была дана новая фамилия. Юджин даже не знал настоящую фамилию Эйба: тот сказал ему ее как-то раз, но Юджин лишь запомнил, что это было что-то приятное, музыкальное и чуждое американскому языку, слишком трудновыговариваемое для американских ртов.

Еще когда он впервые встретился с Эйбом Джонсом на первой лекции, которую он читал, процесс мутации зашел так далеко, что Эйб пытался избавиться от проклятого «Абраам», сведя его к неопределенному инициалу и подписывая свои документы просто ничего не значащим «А. Джонс», подобно тому, как киты, как говорят биологи, потеряли вследствие атрофии давно не использовавшиеся ноги, которыми когда-то ходили по земле, но все-таки на их телах остались какие-то рудиментарные бугорки. А потом, в прошлом году, Эйб посмел произвести окончательное преобразование: шокирующее, смешное, жалобно неуклюжее в своем стремлении обмануть и замаскироваться. Когда Юджин пытался найти его имя и номер в ежемесячном телефонном справочнике, среди огромной серой армии Джонсов, знакомое, причудливое и уютное «Эйб» исчезло — вместо него Юджин, наконец, нашел своего друга, застенчиво спрятавшегося под аристократическим и непонятным «А. Альфред Джонс».

Преобразование, таким образом, было полным: Эйб стал сейчас, во всяком случае по имени, членом великой гойской аристократии Джонсов: и так же, как фамилия Джонс в результате насилия была принудительно «надета» на его отца, так Эйб яростно, посредством кражи и извращения, натянул на себя имя Альфред. Было что-то сумасшедшее, какая-то ужасная бравада, наглость и абсурд в этой попытке: что он надеялся делать с таким именем? на какую награду он рассчитывал с ним, на какую победу? был он участником какого-то огромного заговора, в котором все зависело от звука, а не от внешнего вида обмана? использовал ли он почту в какой-то мошеннической или обманной схеме? Неужели он ввязался в роман по переписке, имитируя страстные ухаживания ради какой-то переспевшей и усохшей старой девы-христианки с одним зубом и миллионом сверкающих долларов? Или это часть гигантской сатиры на гоев-язычников, на христианский сельский клуб или похабная возмутительная шутка над шестьюдесятью тысячами членов нью-йоркского высшего общества? Ведь то, что Эйб на самом деле надеялся выдать себя за гоя, было абсолютно немыслимо: буквально один взгляд на него мгновенно выдавал всю историю его расы и происхождения. Если бы вдруг все польские и русские евреи, которые когда-либо населяли многочисленные гетто всей земли, были спрессованы в одном человеке, физический результат был бы удивительно, как две капли воды похож на друга Юджина — Абраама Джонса.

Флагом и знаменем его расы был его огромный нос цвета замазки, который выдавался вперед, ширился и вырастал с непропорциональной, будто карикатурной экстравагантностью. Он был похож на громадный маринованный огурец, торчавший посреди бледного, слегка веснушчатого, довольно маленького лица. Кроме того, у Эйба был широкий, тонкий, несколько волевого вида рот и тусклые слабые глаза, которые то пристально смотрели, то моргали, то затуманивались и имели какой-то мутный, слизистый и тягучий вид под очками. Низкий, тупой и косой лоб в своем безобразии делал Эйба похожим на рептилию; он неприятно уходил назад и вверх сантиметров на пять, переходя в копну отвратительно сальных, темных, коротких, беспорядочно торчащих волос.

Джонс был примерно среднего роста, ни тонкий, ни толстый; его фигура, ширококостная и угловатая, оставляла впечатление какой-то скудости, недостаточности и в то же время упитанности и основательности, столь присущей городским жителям, как если бы десять тысяч дней и ночей, проведенных на лишенных травы тротуарах выпили все соки из них, как будто асфальт, кирпич и сталь попали в их сосуды, в их кровь и дух, сделав их более жесткими, сухими, скудными и в то же время упитанными и какими-то мозолистыми.

Какая земля вскормила его? Неужели он родился и вырос там, среди лилий асфальта и пшеницы дорожного покрытия? Какая кукуруза росла там из булыжников? Или же они никогда не слышали ни единого крика земли сквозь избитый и непоколебимый цемент их улиц? Забыл ли этот юноша бессмертную и внимательную землю, которая все еще ждет у корней стальных конструкций?

Но нет. Под этим аккуратным конусом серого фетра, за мрачным, сальным цветом его лица, которое имело такую грубую толстую кожу и такой ошеломленный, мертвенный вид, который часто можно увидеть на лицах старых громил, как если бы бесконечный жестокий яростный штурм камня и стали, миллионы жестких лязганий металла, свирепый ступор улиц, в конце концов, высушили плоть, и утолщили кожу, и притупили, заглушили онемением и мозолями боль и бунт измученных чувств, — под всем этим все еще текла кровь, столь же красная и мокрая, как и у тех, кто копошился в земле под лавровым кустом.

Он был частью, капелькой, неразборчивой частицей этих серых приливов кишащей живой ткани, которая непрерывно ходила взад-вперед по ткацкому станку избитых тротуаров, и одновременно — живой личностью и обыкновенным атомом человеческого роя. Неотличимый по своей речи, походке, одежде и сальному цвету кожи от типичной клетки, от частицы тротуарного человеческого роя, в то же время, хоть он и был некрасив, скуден, суров, коряв, двигался как будто на шарнирах, угловат, как кирпич, и тощ, как стальная арматурина, и в теле его почти не было жизненных соков, зато он был честный, верный, очень хороший и как-то по-доброму запоминающийся, отшлифованный жизнью и движением тысяч улиц, опытный и всегда готовый к неприятностям — живая личность, житель города. В своем ужасном отчаянии, ощущении, что он тонет и становится одиноким атомом среди бесчисленных орд, кишащих на лишенных корней тротуарах, в безумном стремлении познать, овладеть, вторгнуться за миллионы кирпичных стенок, укоренить и приживить себя в этом улье, Юджин ухватился за этого тоскливого, серого и совершенно безнадежного на вид еврея.

Вот какова была его история.

Абраам Джонс был одним из самых юных в большой семье. У него было два брата моложе его и еще три старших брата и две сестры. Семейная жизнь была лишенной всякой приватности, сложной, страстной, раздираемой ожесточенными антипатиями и разногласиями, постоянно угрожала разделением некоторых членов семьи на враждующие лагеря; впрочем, ее удерживали вместе столь же сильные и страстные привязанности и любовь среди других членов семьи. Эйб любил своего отца и ненавидел одного из старших братьев. Он также любил одну из своих сестер и был привязан к другой, испытывая к ней некую молчаливую преданность.

Она, Сильвия, была барышней около тридцати пяти лет от роду, когда Юджин впервые увидел ее; она не жила дома уже десять лет. Сильвия