Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

была лихорадочной, нервной, истощенной, очень элегантной, с истинно городским лоском женщиной — любительница всего блистающего и электрического, закрутившаяся в бешеном ритме жизни и вечно ею недовольная, противоречивая, раздражительная и нетерпеливая. Как и остальные члены ее семьи, она была вынуждена с детства сама заботиться о себе: сначала она была продавщицей, потом работницей в магазине дамских шляп и теперь благодаря собственному уму, ловкости и умению она достигла очень значительных успехов в бизнесе. Она владела магазином головных уборов на Второй авеню, которая, как сказал Юджину Эйб, считалась местным Бродвеем в районе Нижний Ист-Сайд. Магазинчик этот был миниатюрный, элегантный, сверкающий, будто драгоценный камень, сильно освещенный электрическими лампами, тщательно и со вкусом украшенный; в его окнах красовалась чуть ли не сотня кокетливых стильных женских шляпок. Ее дела процветали, и она уже наняла себе несколько помощниц.

В первый раз, когда Юджин встретил ее (это было, когда однажды Эйб позвал его в гости в квартиру, где он жил со своей матерью, двумя своими братьями и ребенком Сильвии), он подумал, что по внешнему виду и поведению она гораздо больше напоминает актрису, чем деловую женщину. Был в ней какой-то удивительный электрический блеск и неестественность: казалось, что на нее всю жизнь светил только электрический свет и что единственный воздух, которым она могла дышать с уверенностью и радостью, был наполненный шумом и наэлектризованный воздух Бродвея. Ее лицо действительно принадлежало к тем кишащим, мертвенно-бледным, сияющим, ночным лицам, которые льются по улицам ночью, которые принадлежат к таинственному братству ночных жителей, которые все, кажется, говорят на одном языке и связаны друг с другом некими очень важными интересами и отношениями, которые живут таинственно и вычурно, без какой-либо внятной работы, в мире отдаленном и чуждом.

Сильвия была среднего роста, темная, тоненькая и истощенная, как птичка: вся ее плоть, казалось, была высушена голодом, израсходована, съедена демоном лихорадочного электрического волнения и недовольства, образ которого сиял наркотическим блеском в ее больших темных глазах. Каждая видимая часть ее тела — волосы, брови, ресницы, губы, кожа, ногти — была намазана, завита, уложена, подведена, нарумянена, выщипана, полирована и лакирована так сильно, что она стала похожа на ритуальную маску. В самом деле, казалось, что все знакомые качества живой ткани были утрачены и заменены нарисованной картинкой, лакированной маской, сделанной в нереальной попытке достоверно поймать, отразить и понять тысячи кислотно-ярких, пляшущих огней и вечно меняющуюся погоду этого электрического, ночного, бесчеловечного мира. Кроме того, она была одета по самой экстремальной, самой последней, самой актуальной моде; ее тонкие длинные руки, неприятно и зловеще покрытые синими прожилками, и ее хрупкие запястья, такие тонкие и белые, что свет розово просвечивал через них, когда она поднимала кисти, — были унизаны тяжелыми бриллиантовыми кольцами и браслетами, сливающимися в одну громоздкую, инкрустированную драгоценными камнями, блестящую массу: целое состояние, целый ювелирный магазин тяжело и отвратительно сиял на ее маленьких костлявых ручках.

Ее жизнь была жестокой, болезненной, трудной, полной трудов и печали. Десять лет назад, когда ей было двадцать пять лет, она пережила свою первую и, вероятно, последнюю любовь. Она влюбилась в актера в театре Сеттлмент-Гильд, это был маленький театр в Ист-Сайде, который жил на пожертвования двух богатых дам, любительниц прекрасного. Она оставила свою семью и стала его любовницей, но не прошло и года, как красавчик бросил ее, оставив «с пузом».

У нее родился мальчик. Сильвии были чужды материнские чувства, так что ее сына, которому к тому времени уже исполнилось девять лет, воспитывали мать Эйба и сам Эйб. Сильвия редко видела ребенка: она уже давно покинула лоно размеренной еврейской семейной жизни, вместо этого у нее была собственная, новая, нетерпеливая, сумасшедшая, лихорадочная городская жизнь. Она навещала свою семью каждый месяц или около того, и тогда, и только тогда встречалась с сыном. Этот мальчик, Джимми, был яркий, проворный, хорошенький мальчуган с растрепанными волосами цвета патоки, веснушчатый, с жесткими чертами лица. Он изъяснялся на дерзком, искореженном дворовом жаргоне и имел уверенный вид типичного городского хулигана: он был тем не менее отлично одет, ему давали хорошее образование и окружали заботой, и старая мать Эйба присматривала за ним и охраняла его с ревнивой задумчивой тревогой старой наседки. Сама Сильвия, надо сказать, не скупилась на расходы — не только для ребенка, но и для всей семьи.

Отношения между Сильвией и ее внебрачным сыном Джимми были очень примечательны. Он никогда не называл ее «мама»; на самом деле казалось, что они оба не нашли друг для друга никакого имени или прозвища, за исключением безличного и довольно неловкого «ты». Кроме того, отношение друг к другу у них было каким-то особенно жестким, всезнающим и циничным. Когда она говорила с ним, ее тон и манера общения были так холодны и безличны, как будто сын ее был незнакомцем или каким-то случайным знакомым, и все ее поведение было отстраненным и несколько насмешливым, — эта насмешка, впрочем, казалось, была направлена скорее в сторону себя самой, чем в чью-то еще. Как будто в физическом присутствии мальчика она признавала видимое доказательство, живое свидетельство ее безумия, горькие плоды дней ее невинности, любви и бесхитростной веры; как будто она признавала, что с ней и ее ребенком сыграли чудовищную злую шутку.

И мальчик, казалось, понимал и принимал это чувство с резким, стопроцентным совпадением с собственными ощущениями, почти невероятным для маленького ребенка. Причем они не ненавидели друг друга, их разговоры были циничными, мудрыми и безличными, но в то же время, что интересно, честными и уважительными.

Она оглядела его быстрым взглядом, с холодным, небрежным и отстраненным видом и своей обычной слабой насмешливой улыбкой, когда в один из ее визитов в родной дом, мальчик вошел с улицы, тяжело дыша и весь растрепанный, суровый и озорной сорванец-хулиган.

— Иди сюда, ты, — заговорила она в конце концов, спокойным и жестким тоном. — Что это ты сделал с собой? — допрашивая его таким же суровым голосом, она ловко выпрямила и заново повязала его галстук и разгладила помятую копну волос, усыпанную то ли пылью, то ли штукатуркой и приобретшую от этого цвет дубовой коры. — Ты посмотри на себя! Выглядишь, будто только что вылез из чьей-то пепельницы!

— А, е'унда! — отвечал он высоким голоском городского сорванца. — Ну тут па'а ребят решили выбить из меня ду'ь, ну я и двинул одному из них. Вот и все!

— Ох-хо-хо-хо! — Эйб молитвенно поднял свое серое улыбающееся лицо к небесам и тихо, болезненно засмеялся.

— Двинул, значит, да? То есть ты опять дерешься? —