Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

Он только знал, что он будет бродить снова и снова, каждую ночь по тесным переулкам, по аллеям полным крыс и мертвецов; что миллионы лиц, форм и видов необъятного желания будут проходить, будут сплетаться, и толпиться, и исчезать из его рук, как злые персонажи кошмарного сна; и что старые вопросы без ответов, которые испортили так много миллионов жизней там, в путаном и яростном лабиринте жизни большого города, вернутся снова, и что он никогда не сможет найти ответы на них.

«Куда бы пойти? Чем бы заняться?»

Они вернулись, чтобы дразнить его яростной, крадущейся, калейдоскопической ночью с ее неисповедимыми загадками. И когда это случилось, мгновенное, сумасшедшее, подавляющее желание вырвалось из этих бесконечных стен, которые держали его в этом глумливом городе, насмехающемся над Юджином, будто над Танталом, в городе, который обманул его жажду тысячами фантомных форм невозможных желаний. И когда этот слепой и яростный порыв настиг юношу, у него осталось только одно желание — бежать, бежать немедленно от громадного колодца и громадной тюрьмы, которой был город; и осталось только одно убеждение, дикое, безумное, дрожащее от собственной невероятной глупости, что плоды спасения, выполнения всех желаний, удачи и невероятного счастья были где-то там, на темном и пустынном континенте. Они были где-то там, в любом из его тысяч безмолвных спящих маленьких городков — и могли быть найдены в любом месте, конечно же, немедленно, по мановению волшебной палочки, чудесной удачи, под стук колес большого поезда, на любой случайной ночной остановке.

Таким образом, по иронии судьбы, которую в то время он не видел и не понимал, этот юноша, который в детстве, как и миллион других мальчиков, по ночам в темноте мечтал и живо представлял себе большой сияющий город и ту счастливую, хорошую, процветающую жизнь, которую он найдет там, — теперь сбегал из этого большого города в неизвестные маленькие городки в поисках того, что он хотел найти и заполучить в мегаполисе.

Десятки раз в этом году он срывался в безумные и неожиданные поездки: много раз в Новую Англию, в Пенсильванию, в Виргинию; и несколько раз, по ночам, вверх вдоль великой реки к тайному Северу.

Однажды ночью в том же году, в марте, он возвращался с зимнего Севера — из одного из тех внезапных и яростных путешествий, его капризов, на которые он решался под влиянием момента, подстрекаемый своим неуемным желанием. Он возвращался усталый, голодный, не имеющий определенной цели и уже желающий искать заново хоть какое-то умиротворение в жизни большого города. Под огромным ураганным, бурным небом поезд мчался по всей стране, двигаясь мощно и беспрепятственно; в этой темной зимней тверди неба и земли казалось, что поезд был единственным реальным и вневременным объектом. Земля пролетала мимо окон поезда ровными и мощными приливами белых полей, скомканной теменью лесов и твердыми, темными, теплыми, собравшимися в кучки постройками ферм, то тут то там едва-едва пронзаемыми светом. Высоко, в огромных и бурных небесах, мчались тучи на бешеной скорости, бесконечной процессией, закрывая лик дикой одинокой луны, которая то и дело на мгновение вырывалась из туч с каким-то диким беспокойным упорством, чтобы бросить на дурацкий, никому не нужный пейзаж свой захудалый, одинокий и яростно-рваный свет. Вот тогда-то, в этом урагане, этой затерянности и опустошенности земли и неба поезд как будто неподвижно завис, и казалось, что он здесь единственный неподвижный и неизменный объект, в то время как все остальное — мчащаяся луна, осаждаемая яростным напором облаков; огромное небо, выстроившееся призрачными полками гигантской демонической кавалерии, которые маршировали вперед с дикой яростью; одинокая бессмертная земля, пролетавшая мимо под небесами, колоссальным веерообразным движением раскидывая в пространстве поля, и леса, и дома, — во всем этом была своего рода странная неизменная изменчивость, будто повторение кружения спиц в колесе, которое, вращаясь, летело мимо прямиком в забвение. И казалось, что все раз за разом возвращается, каждый раз, стоит колесу прокрутиться вверх, и повторяется с неизменной точностью, повторяется, как все прошлые разы.

И попав под обаяние этой одинокой череды белых полей, темных лесов и дикого сумасшедшего неба, Юджин впал в странное состояние: не то пробуждающееся, не то сонное, этакую коматозную сверхвосприимчивость, которую любая поездка на поезде ночью всегда вызывала в нем. В этом усталом мире сна и бодрствования и все затопляющих видений старых времен и воспоминаний, он осознавал невероятную прелесть проносящегося мимо ландшафта, который во все времена оставался одним из самых красивых и восхитительных на континенте и который теперь, при колдовском очаровании луны, и мчащихся облаков, и летящих мимо полей, и растревоженных ветром лесов, беспрестанно проносясь мимо окон поезда, вызывал дикую и торжественную радость — ощущение безымянной надежды, невозможного желания и трагической краткости человеческой жизни, — и это ощущение могла дать человеку только неприрученная, жестокая, красивая красотой дикарки американская земля.

И пока он лежал на своей полке в этом странном состоянии сомнамбулической восприимчивости, он осознавал сначала обширные, ровные, занесенные снегом равнины возле канадской границы, огни ферм, пролетающие мимо темные маленькие станции; затем леса и предгорья Адирондака, темные от густой толщи зимнего леса, дикие и занесенные снегом; призрачные просеки близ озера Шамплейн, странные, как само время; благородную музыку Тикондерога, с его воспоминаниями об индейцах и старых войнах; а затем приятно распухшая земля, поля и леса и одинокие маленькие городки, мрачно погруженные в ночь, лишь с несколькими горящими огоньками; и ночные остановки в Саратоге, и на несколько мгновений ворвавшиеся обычные, знакомые голоса Америки, и люди, столпившиеся у окон поезда, и старые знакомые слова, и тихие приветствия, внезапное гудение и запуск двигателя автомобиля; а затем опять темные туманные леса, белые поля, несколько горящих огоньков и дома, — все это проносилось мимо под дикой осажденной облаками луной, раскидывалось веером по бессмертной невозмутимой земле, с диким, преследующим Юджина одиночеством, с трагической краткостью и огромной радостью.

Внезапно посреди ночи он подскочил и немедленно, полностью проснулся. Поезд замедлил скорость и начал тормозить на окраине какого-то небольшого города, готовясь к остановке: вдалеке, по бокам от низких широких холмов, Юджин увидел похожее на браслет кольцо холодных ярких огней, и почти сразу же поезд въехал в город. Теперь юноша видел пустые зимние улицы, раскинувшиеся, как спицы колеса, и уличные фонари, которые отбрасывали свой бесплодный жесткий свет на грязные фасады старых домов; и потом старые грязные жилые кварталы из бурого камня и кирпича, — все это такое чужое, тесное и в то же