Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

два раза воскресным вечером Эйб водил Юджина к ней в гости: она играла для них в комнате-студии, в которой горели свечи, и вела со своим братом очень насыщенные техническими деталями профессиональные разговоры о творчестве различных композиторов. Когда она играла, Эйб слушал музыку с непонятной мутной улыбкой: он, казалось, знал много о музыке, которая пробуждала тысячи нежных деликатных отголосков в его еврейской душе. Однако для Юджина музыка смешивалась с чем-то высокомерным, презрительным и скрытным, таящимся в его собственном ощущении текущего момента: с мрачным осознанием, что снаружи зимний воскресный день, бесплодные улицы, суровый красный убывающий свет дня, что на концерте вместе с ним присутствует множество чрезвычайно сведущих евреев, мужчин с маленькими шелковистыми усами, — музыка пробуждала в нем смутные, но мощные чувства наготы, неприкаянности, бесполезности и страдания, которые даже славная память о мощности, торжестве и радости поэзии не могла победить или перебить.

Сцена вызывала в его душе внезапно тысячи образов и ассоциаций с бесплодной проклятой неуверенностью, с которой человек неопределенно и на ощупь продвигался вдоль гладких металлических стенок мира, в котором не было ни тепла, ни глубины, ни двери, чтобы войти, ни стен, чтобы укрыться; ему вдруг открылось видение голого, пустого воскресенья, серого отчаяния, уродливых улиц и огней, начинающих мигать и моргать над дешевыми синематографами и фаст-фудами; хриплый мир дешевых вечно кричащих людей, таких же дрянных, как еда, которой они кормят, как их продукты, таких же банальных, как и их проклятые развлечения; и, наконец, евреи, возвращающиеся через тысячи улиц, в ослабевающем одиноком свете городских огней, с тех самых пресловутых симфонических концертов. И этот образ никак не добавлял нот надежды, жизни, страсти, уверенности и радости в бессловесный ужас проклятой, разрушенной, растраченной земли умерших. Скорее он только повышал градус безысходности и придавал всему этому миру окончательную бесполезность и заброшенность.

Эйб и его сестра, кажется, не чувствовали это, напротив, вместо всех ужасных ощущений сцена, время, день, ослабевающий свет, бесплодные улицы, музыка, пробуждали в них что-то знакомое, хотя и неясное, темную болезненную радость и уверенность, которые Юджин не чувствовал. Они спорили, подкалывали, насмехались друг над другом жестко и высокомерно, их слова были резкими и режущими, пропитанными агрессивным и неприятным стремлением «поумничать»; они называли друг друга «дурак» или «сентиментальная невежда»… При этом, казалось, их ни в малейшей степени не ранит и не обижает этот грубый стиль общения, они, скорее, получали от него своего рода горькое удовлетворение.

Еще в первый год знакомства с Эйбом Юджин обнаружил в этих людях одно странное качество: они, казалось, наслаждались глумлением и насмешками в адрес друг друга, и в то же время их суровые издевательства были полны неясной, тревожной привязанности. В это время Эйб как раз вел многодневную и совершенно дикую переписку с другим молодым евреем, который обучался с ним в одном классе в средней школе. Эйб Джонс всегда носил в кармане по крайней мере одно из писем, которые этот мальчик писал ему, и имел обыкновение давать их читать Юджину, а затем настаивал на том, чтобы Юджин прочитал также и его ответ. В этих письмах юноши нападали друг на друга с невежливой и неприличной жестокостью, всячески выражали в адрес друг друга унижение, издевательство и неуважение, и притом, казалось, очень радовались этому. Тон их писем был холодно-безличным и строгим, но за этим тоном, как за старым потертым плащом, скрывались бешеная буря личных оскорблений, обвинений и желание наорать на собеседника и унизить его. Казалось, это приводило обоих юнцов в восторг.

«В твоем последнем письме, — писал Эйбу его друг, — я увидел, как, наконец, случилось долгожданное фиаско. Когда мы с тобой учились в выпускном классе в средней школе, я видел редкие проблески взрослого интеллекта в твоем обычно инфантильном, подростковом разуме, и у меня были некоторые надежды на твое спасение, но сейчас я вижу, что эти мои надежды были напрасны. Твои ребяческие замечания по поводу Карла Маркса, Анатоля Франса и др. показывают, что ты являешься, и всегда был глупым буржуа с заплывшими жиром мозгами, и я, соответственно, умываю руки насчет тебя. Ты ясно продемонстрировал, что твой разум не способен постичь вопросы, связанные с современным социализмом: ты романтический индивидуалист, и все, что ты обычно говоришь, — лишь повторение; оригинал же можно найти, элегантно забальзамированным, в работах покойного лорда Байрона, которые тебе только и стоит читать. Передай своей матушке, что ей следовало бы одеть тебя в ковбойский костюм и дать тебе игрушечный пистолет для твоих игр, чтобы ты не мог навредить себе, играя в большие игры грубых взрослых мужчин».

Эйб прочел Юджину одно из этих писем, широко ухмыляясь от восторга, задрав свое улыбающееся лицо и тихо смеясь: «Ох-хо-хо-хо-хо!» — когда он наталкивался на какое-то особенно ядовитое оскорбление.

— Но кто написал тебе такое письмо? — поинтересовался Юджин.

— О, это парень, с которым я учился в школе, — ответил Эйб, — мой друг!

— Твой друг! И вот такие письма твои друзья тебе пишут?

— Конечно, — сказал он, — почему нет? Он хороший парень. Он ничего такого не хотел сказать этим письмом. Ну, он просто чудак немного, вот и все. Но подождите, сейчас вы увидите, что я написал ему! — вскричал он, торжествующе ухмыляясь и вынимая свое письмо из кармана. — Подождите, сейчас вы увидите, как я называю его! Ох-хо-хо-хо-хо! — он засмеялся тихо и натужно. — Ну скажите, ведь это шикарно! — и он радостно прочел свой ответ: пять убористых машинописных страниц горьких оскорблений и брани.

Вскоре открылось еще одно удивительное и тревожное обстоятельством этой жестокой переписки: этот необыкновенный «друг» Эйба, писавший ему оскорбительные письма, не уехал за границу, не жил в каком-то отдаленном городе на другом конце страны. Когда Юджин спросил Эйба, где живет этот яростный критик, тот ответил:

— О, в паре кварталов от меня.

— И что, вы с ним видитесь вживую?

— Конечно. Почему бы и нет? — спросил Эйб, глядя на Юджина в растерянности. — Мы ведь выросли вместе. Я вижусь с ним постоянно!

— И все-таки ты пишешь этому парню письма, и он пишет тебе, хотя вы живете в паре кварталов друг от друга и видите друг друга все время?

— Конечно. Почему бы и нет? — повторил Эйб.

Он не видел ничего интересного или необычного в этой ситуации; и все же было что-то тревожное и неприятное: в письмах, которые читал Юджин, под оскорбительными тирадами прятались некие неясные, неопределимые, мутные эмоции, и все это было как-то очень некрасиво.

В течение нескольких месяцев, однако, эта странная связь