Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

приталенное, в «энергичном» бродвейском стиле. Больше всего он был похож на преуспевающего грека: у него было сильное, смуглое, жестокое лицо, полное чувственности и уверенности; он пришел пешком по узкой дорожке вдоль рельсов и, как только увидел девушку, мгновенно подошел к ней с самодовольной уверенностью, начал с ней разговаривать, а вскоре и совсем ее увел.

И опять же эффект от этого действия для мальчика был комичным, жалким и ожидаемым. Он, казалось, не заметил, как девушка и грек ушли вместе, но, когда они исчезли, его худое молодое лицо вдруг ожесточилось, хмурая угрюмая гримаса стала еще более хмурой; внезапным сердитым движением он швырнул сигарету в сточную канаву, повернулся и с внезапной решительностью человека, который стыдится своей трусливой медлительности и нерешительности, быстро пошел по темному, узкому тротуарчику, идущему вдоль рельс и ряда ветхих станционных строений.

И снова эта странная, похожая на театральную постановку панорама человеческой комедии фантастически повторилась: поезд начал двигаться, и мальчик, торопясь, пошел рядом, прямо под окнами купе Юджина. Тут же рядом с рельсами появился ряд ветхих старых деревянных домишек, где находились бордели; их окна были плотно закрыты, но сквозь ставни тут и там вспыхивали горячие возбуждающие полоски красноватого света, а над входными дверями горели маленькие красные огни. У третьего домика мальчик остановился, повернулся, быстро, почти бегом поднялся по деревянным ступенькам и позвонил; почти мгновенно открылось маленькое отверстие вроде глазка на двери. Показались любопытный, похожий на клюв носик и прядка светлых волос; дверь открыли, мальчик вступил в лучи красноватого света, и дверь быстро закрыли за ним. Поезд, который теперь быстро набирал скорость, отправился дальше, мимо полицейского участка, где по ночам сидели полицейские, проехал мимо последних спиц бурых улиц, старых зданий, складов, заводов, многоквартирных домов, внезапных бесплодных бликов уличных фонарей, грязных фасадов старых обшарпанных зданий — единой субстанции и миллиона видов Америки!

Теперь поезд покинул город, и была видна огромная отдаленная вспышка, невероятная в своем очаровании, ночной вид огромного депо, большие скопления рельсов, блеск и размах могучих железнодорожных путей, колоссальные внезапные передвижения потрясающих воображение локомотивов.

А потом остались просто одиночество, и земля, и ночь, и потом река, большая тихая река, благородная, просторная, обладающая поистине королевским достоинством река, вечно и бесконечно текущая по земле, омывающая скалы и холмы, на которых стоит огромный город; текущая вокруг миллионов спящих пленников и пленниц в своих клетушках; в темноте, в спящем молчании нашей жизни, текущая мимо нас, мимо нас, мимо нас… к морю.

Это видение преследовало его. Он не мог забыть его. Этот мальчик, который стоял ночью на углу в одиноком маленьком городке был олицетворением его собственного желания, желания каждого молодого человека, который когда-либо жил на свете, всеобщим одиноким, тайным и неусыпным желанием Америки, что всегда живет в маленьких городках ночью, что просыпается время от времени и горит живым, маленьким, но диким пламенем, в то время как все вокруг спят; что горит там, вольное, одинокое, никем не пойманное, под огромными вечными небесами, на темном тайном лике всего континента; что бродит вечно в ночи мимо закрытых ставен на фасадах домов; яростное, голодное, бесцельное, сумасшедшее, живет в темноте и одиночестве и никогда не умирает.

Это желание удерживало и притягивало его с магнетической силой. Восемь раз той весной он проделывал подобные дикие, движимые импульсом и желанием путешествия вверх вдоль реки. Восемь раз в темноте, под стук колес и поршней, он видел дикий и тайный ночной континент, ночное течение великой реки и чувствовал прилив старой, невозможной, дикой радости внутри себя. Этот маленький город, полный очарования и похожей на сон небрежности, который Юджин впервые увидел из окон проезжающего поезда, стал частью его жизни, неизгладимо вырезанной на скрижалях его мозга.

Восемь раз в этом году он видел его под разным светом, в разную погоду: занесенный сугробами свежевыпавшего снега, залитый дождем, в мрачной и холодной зимней темноте и когда первый серый свет дня загнанно выбивается из-за хребта восточных гор. И вся его архитектура — каждый грязный кирпич, и край, и угол его ветхого облика — стали Юджину знакомы, как если бы он жил в нем всю свою жизнь.

Юноша познал его время, его движения, его людей; вокзальных работников, железнодорожников, носильщиков, ночной вокзальный мусор, изгоев и бродяг, пока он раз за разом заезжал в этот маленький городок в темноте.

И он также познал всех крадущихся в ночи, которые ходят, и ждут, и изнашивают медленный серый пепел времени в маленьких городах; и они тоже стали Юджину знакомы, как будто он знал их всегда. Он стал узнавать их всех в лицо, и по голосу, и по имени: таксистов, продавцов в закусочных, грязных и усталых ночных жителей-греков, и всех остальных, кто населяет громадную бойню ночи.

Наконец, и как следствие этих слепых путешествий, он познал всех проституток, которые жили там, в этом маленьком ряду деревянных многоквартирных домов рядом с железной дорогой. Восемь раз, под утро, он приходил в их последние за ночь продажные объятия; восемь раз он уходил из этих потрепанных, с плотно закрытыми ставнями домиков в сером измученном утреннем свете; восемь раз в году, когда наступало утро, он снова ехал вниз вдоль реки.

А потом он не мог забыть все это. Эти воспоминания стали частью всей системы мироздания — с ее ужасом и красотой, грязью и ржавым цветом красного кирпича, темным и тайным одиночеством земли, трепетом и волшебством случайных дружественных голосов, утомленной, но дружелюбной продажной любовью проституток, изможденным утренним светом, озарившим горные хребты, и зелеными водами огромной заколдованной реки в мае, — все это было одно и едино, соткано по одной и той же схеме и согласовано по одному и тому же проекту, и надо сказать, этот проект был прекрасен.

Этой весной, вдоль благородно разворачивавшейся великой реки он много раз возвращался в город по утрам. Он видел, как пришел апрель, с его внезапными пятнами пронзительной зелени, а за ним май, во всем цвету, в ярких оттенках цветов, с чистотой первого солнечного луча и птичьими трелями, пробуждающимися в молодых деревьях, оперенных листвой; с утренней золотой радостью и приливами огромной реки.

Восемь раз этой весной, после всей ярости, дикости и разврата ночи, он ехал обратно в город утренним поездом в мире рано встающих мужчин: это были по большей части железнодорожники — инженеры, пожарные, тормозные кондукторы, стрелочники, охранники. И их уютное, морщинистое и колкое товарищество наполняло его утренним здоровьем и радостью.

В воспоминаниях