Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

взглядах людей, кишевших на улицах? Что это было такое, что за обман, что за приманка, ради которой люди лишали себя радости, останавливали торжественную музыку мира, гнулись к пыльной земле, лукавили, мошенничали и обманывали других людей, а в итоге впустую тратили силы и отдавали свои жизни?

Живя в городе, он начал замечать, как люди обманывают себя и поддаются страшному мошенничеству: тысячи видов жестокости, насилия, трусости и бесчестья кишели вокруг него на улицах. Пока игристый, как вино, ликующий октябрь, с его великой музыкой жизни и смерти, ухода и возвращения, перетекал в суровую, грубую, непримиримую зиму, он наблюдал, как умирают радость и надежда и как растет на шкале градус ненависти, страха и злобы в жизни города. Эти страх и ненависть появлялись на лицах людей, портили их плоть и кровь, сверкали в глазах преподавателей в университете; их плоть становилась болезненного зеленовато-желтого цвета от этого яда, воздух вокруг них был вдоль и поперек пронизан паутиной миллионов проявлений их неприязни и ненависти, и эта паутина уже была плотной, как полотно. Они исходили враждебностью и ядом, они буквально заболевали из-за того, что другой человек получил продвижение по службе, что другому человеку удалось напечатать свое стихотворение, что другой человек вкусно поел, с удовольствием выпил или переспал с женщиной, что он вообще жив и не собирается умирать. Они изнемогали от ненависти и страха по отношению к профессорам, которые их наняли; они бледнели, дрожали и говорили исключительно подобострастным тоном, стоило их работодателю появиться на горизонте; но, когда он уходил, они шептали дрожащими губами: «А что он сказал тебе еще? А он сказал тебе что-нибудь насчет следующего года? А тебя наймут снова в следующем году? А он сказал тебе что-нибудь насчет того, наймут ли меня в следующем году?» Они приветствовали руководство с лукавым смирением и раболепными взглядами, но тут же непристойно смеялись над ним, стоило лишь человеку повернуться к ним спиной. И друг другу они улыбались насмешливо и ядовито, глазами, сверкающими ненавистью, они никогда не наносили прямого удара, но постоянно адресовали друг другу обманчивые слова, полные колючей двусмысленности; они лгали, мошенничали, предавали и изнемогали в ядовитой атмосфере ненависти и страха, постоянно вдыхая насыщенный усталостью и неприязнью воздух в свои и так уже отравленные легкие.

И опять же, когда наступила зима, Юджин услышал вокруг себя на улицах миллионы слов о ненависти и смерти, миллионы слов, полных свирепого рычания, и насмешки, и пустых угроз, и несправедливого недоверия, лжи и клеветы. Довелось ему увидеть ядовитые образы смерти и ненависти в жизнях миллионов людей, и он видел, с какой порочной и ядовитой радостью люди набрасывались на любую историю, в которой человек испытывал позор, поражение или горе, и с какой греховной, черной насмешкой и издевкой они относились к любым проявлениям милосердия, честности или любви.

Ночью жесткий стерильный свет фонарей, сияющих на бесплодных и мерзких улицах, заливал мертвенной синюшностью бледные и смуглые лица миллиона крыс плоти, а днем, в полном усталости и ненависти воздухе университета, суровый и беспощадный свет сиял на истекающих ядом лицах крыс духа.

В сердце Юджина начинала сиять и оформляться упорная и яростная обида: дикая ненависть ненависти, страх страха, убийственно сильное желание задушить этот смертельный кошмар — сопротивление, пока еще пассивное, но с каждым днем становившееся все горше и агрессивнее, когда юноша видел, как бесполезно и ужасно люди позволяли себя дурить, обманывать каким-то крысам и негодяям, ловко использующим страх. Обида нарастала, питаясь светлыми воспоминаниями, которые проснулись и нахлынули на него из морских глубин прошлого, как стая сияющих рыбок, миллионами живых моментов. Песенка лесного ручья в ночи, шуршание прохладных сухих кукурузных листьев в темноте, высокий фальцет мальчика, разносимый ветром, стук огромных колес по рельсам, тихие случайные голоса, болтающие на сельской станции вечером, и терновые шипы восторга, немой крик ликования, который дрожит на губах провинциального мальчугана, когда он впервые не спит ночью на верхней полке пульмановского вагона, пока огромные колеса тяжело бухают под ним по направлению к городу, и он слышит, как на нижней полке томно ворочается во сне очаровательная дама, и ее молочного цвета бедра двигаются с тяжелым чувственным спокойствием. О да, все это было, есть и будет вовек на земле, как бы ни издевались чванливые старые насмешники. Эти вещи и тысячи других подобных: невероятная магия цветущих персиков в апреле, запах реки после дождя, торжество первой зелени молодого дерева на улице города на рассвете в мае, птичья песня, вновь и вновь врывающаяся в новый день, звуки природы, листва, проплывающие мимо облака — все эти вещи, такие яркие, как сверкающая спинка сельди в бликующей воде; такие буквальные, как гвозди, чтобы починить обветшавшую стену; такие же реальные, как апрель и вся его магия, все они сейчас вернулись к Юджину яростными вспышками его пробуждающейся памяти.

Убийственная ненависть к вечно недовольным, насмешникам, лжецам, мошенникам и всем ходящим по земле и служащим смерти жуликам поднималась в душе Юджина. Он решил убить призраков этого страха и стыда, которые давили на него своим безымянным ужасом; он поклялся себе, что не собирается голодать среди изобилия, сбивать костяшки пальцев до крови о четыре стены своей маленькой клетушки, ломать плечи под бесполезной ношей, непрерывно рыскать, как проклятый, по миллиону улиц, вести жизнь, в которой не было ни передышки, ни пристанища, ни двери, куда он мог бы войти. О нет! Юджин знал, что под его ногами есть земля, чтобы стоять, есть еда, чтобы утолить голод, напитки, чтобы утолить жажду, гремящая реальность, полная колоссальной золотой радости, чтобы утолить всю дикую страсть его убеждений и желаний. И он поклялся, что в конце концов он найдет нужные двери и нужные гавани, он знал, что не станет истязать себя ни голодом, ни пресыщением, не станет отшельником в пустыне, и что ядовитые крысы плоти и духа никогда не победят и не получат на съедение его кости.

Тем не менее к нему вернулось чувство, что он день за днем тонет в человеческой массе. Каждый день заново начиналось одно из самых древних и смертельных сражений, которые когда-либо вел человек, — борьба личности против толпы. Каждый день, как человек, который собирается в бой, он готовился, преисполняясь дикой решимости. Он готовил свой дух к препятствиям каждый раз, когда выходил на улицу, и каждый день, обессиленный, возбужденный, дрожащий, как будто заново рождающийся, он тонул в ужасе и забвении и через некоторое время снова спасался в четырех стенах