Мужчина и еще один мужчина - Анри Деберли

жившего здесь человека, — от такой встречи кровь леденеет в жилах, как о своей то собственной судьбе подумаешь!.. Жил, ведь, человек и нет его!.. Откуда только взялся здесь этот субъект? Что? Ты какого об этом мнения, а?

Жиль не имел о б этом ровно никакого мнения.

— Тоже, вероятно, кораблекрушение... А, может быть, чудак какой-нибудь... Бывают разные... — не окончил он, сильно закашлявшись от едкого дыма, попавшего в горло.

— У меня на этот счет свои соображения, — продолжал Виктор, — И увидишь — не так они глупы! Это мне опыт говорит. За пятнадцать лет много я и сам видывал, много чего слыхивал, а у кого глаза да уши на месте, понимаешь, тот превосходно все соображает. Так вот, видишь ли, — продолжал он внушительно, — предположи, что в один прекрасный день судовая команда взбунтовалась на борту. Ну, из-за пищи там или из-за вина, что ли… Бывает это в нашем деле морском — частенько и уж, разумеется, не к торжеству милого правосудия. Что же делает командир судна со своим офицерьем? Хватают в одну прекрасную ночь зачинщика, кто за буйную голову, как они между собою говорят, кто за плечи, а ребята их за ноги, да и валят такого молодчика в какое-нибудь старое корыто, разумеется, в виду какой-нибудь скалы, вот вроде этой, которую с судна видно. Ну, в шлюпку какой-нибудь нестоящей дряни сунут, ружьишко старое, хлеба да воды. Надо же им, прохвостам, тоже перед собою гуманными то показаться. Отчего дрянью не пожертвовать?.. Человек, мол, всё-таки... И прости прощай. Счастливо оставаться! Забирай, старушка, ветер и ступай на скалы и все кончено! Потом, конечно, точный рапорт напишут, в судовой журнал занесут. А затем бутылка виски, да три стакана. С тем типом после этого все кончено, он умер для всего мира, в чистый расход выведен, а жить ему, конечно, разрешается, сколько угодно!..

— Ты это сам видел? — недоверчиво покосился Жиль.

— За меня люди видели! — не допускающим возражения тоном отрезал моряк. И не размазня какая-нибудь, а люди настоящие, школенные, ловкие. Они все рассказывали и доказательства приводили, судно называли, и годы с месяцами... Врать не станут!..

Но молодой человек упорно не хотел отказаться от своей скептической точки зрения на это:

— Видишь ли, Виктор, — заметил он, — если бы все это было так, как ты говоришь, я давным-давно знал бы об этом и не от тебя первого мне пришлось бы об этом слышать...

Моряк вдруг пришел в ярость. В тени сверкнули его крупные ладони, потом он громко и быстро хлопнул ими по земле: — А тебе говорю, что таков обычай! — грубо закричал он на Жиля, уставившись на него и выпучив сверкнувшие злые глаза. — Да! Обычай! — повторял он. — Загляни в старые книги, покопайся в истории мореплавания и увидишь. Там это черным по белому ясно написано. Сам читал! А ты много знаешь? Грубый это народ!.. Впрочем, чего спорить с тобой? — волнуясь продолжал он. — Ты теперь сам их жертву видел, — и он указал на лужайку со скелетом. — А лопаты жалкие да заступы видел или нет? Все, что они ему дали, да, пожалуй, на прощанье еще пару овец с бараном! Вот с чем они его высадили на этот паршивый островок! Ну? Выдумываю я, или это правда? Как ты думаешь? Конечно, я понимаю, что тут речь идет о чем-нибудь серьезном, а ты, не вникнув, готов будешь до опухоли на языке всеми своими святыми клясться, что он не зачинщик... А таким манером народ и угнетают...

Что было отвечать на подобные аргументы? Жиль молчал, опустив голову.

Пламя костра начало погасать. Жиль подкинул в него сухих сучьев...

— Проклятая навозная куча! — ворчал Виктор.

 

V

 

На следующий день первым их делом было выковать могилу и похоронить остатки найденного ими скелета, чтобы спасти его от окончательного разрушения дождями. Жиль работал лопатой вяло и не охотно. Эта тяжелая работа была не по силам его рукам и утомляла его чрезмерно. Зато Виктор, обнаженный по пояс, работал за двоих, как настоящий землероб и, казалось, был очень доволен, когда под его мощными ударами заступом подавалась затвердевшая, как железо, глинистая почва.

Когда яма была готова, они передохнули немного, уложили кости в могилу и молодой человек, наскоро прочитав про себя молитву, предложил поставить на могиле и крест.

— Этого не хватало! Ты бы еще обедню спел — иронизировал Виктор. — А вдруг это негр?! Милый сюрприз ему будет, как его сразу на небо доставят? Может, и мне из себя певчего-мальчишку изобразить? Что?

В нем, видно, еще не улегся вчерашний гнев. Жиль не настаивал и отправился с моряком в пещеру отдохнуть. Но спустя час, Виктор схватил молоток, нисколько гвоздей и топор, предварительно освидетельствовав его острие указательным пальцем и, не говоря ни слова, отправился куда-то по скалам по направлению к оврагу. Вернулся он, волоча под своим тростниковым плащом большой ствол бамбука. Топор с молотком он засунул за пояс.

— Ну, вот тебе! — Твою выдумку! — грубовато бросил он.

Его тон был, видимо, утрирован. Он как будто стеснялся сам своей уступки, стыдился своей слабости и намеренно отвернулся, когда заметил на себе благодарный и растроганный взгляд товарища. Но Выразительность этого красноречивого взора страшно на него подействовала и несколько минут он чувствовал себя по-настоящему взволнованным.

— Да, как это ни глупо, а, пожалуй, должно быть, и нужно! — ворчал он себе под нос.

Он, видимо, перестал уже сердиться, сознав, что сердился совершенно неосновательно и упорствовать дальше в гневе было бы глупо.

Жиль снес самодельный крест на могилу, вырытую им на самом высоком месте холма, а Виктор вкопал его в заранее приготовленную яму. Хотя его сектантские убеждения рационалиста не допускали в этом вопросе никакого снисхождения, и он подобную эмблему находил смешной, самой по себе, но все же он мог не согласиться, что крест этот может достойно отметить место упокоения неизвестного товарища по несчастью на этом затерянном острове, хотя тут-же прибавил, что в этом смысле, много практичнее; был бы какой-нибудь каменный столб, который, не портится от дождей и несокрушим для бурь.

Хорошие отношения и мир на несколько дней воцарились между Виктором и Жилем. Сравнительно с жизнью в течении первых недель вынужденного плена на этом клочке земли, нынешняя была несомненно и значительно более удобной, и приятной.