Мужчина и еще один мужчина - Анри Деберли

— Ах, черт возьми! Ведь, это матка! Она была там!.. Вот стерва-то! Ведь, и она могла попасться — вскричал Виктор, поднимаясь с колен.

С его лица градом струился пот. У его ног распростерт был мертвый ягненок, протянув лапы с головой, в большой луже крови, обильно лившейся из разрезанного горла. В этот сравнительно прохладный час утра в кустарниках царила полнейшая тишина только вдали, несколько минут, слышался треск сучьев под ногами убегавшей овцы и шорох потревоженной листвы.

Моряк, взглянув на тушу пойманного ягненка крепко выругался и, подняв правую руку, с силою воткнул два раза подряд свой нож по самую рукоятку в его внутренности.

— Это зачем же?.. — бледнея от ужаса, пробормотал Жиль.

— А за других!..

Словно отведя душу на убитом животном, он пришел в себя и успокоился, ожесточение его прошло. Привязав ягненка за ноги к длинной, прочной жерди, они, взявшись за её концы, потащили его к пещере. Освежевали они его и разрубили на части ровно через час. Еще до полудня на прочный вертел, который они соорудили над костром, они надели целую четверть баранины.

Стоя над куском аппетитного мяса возле вертела, Виктор то поворачивал его, то, заложив назад руки и расставив ноги, с умилением следил за тем, как огонь лижет поджаристую корку. Жиль наблюдал за огнем, подкладывая в угли сухие сучья, и тоже облизывался от предвкушения предстоящего пиршества.

Они не ушли и не переменили поз даже тогда, когда солнечные лучи добрались до них, в защиту от них они только, как могли, прикрыли голову пальмовым листом. Наконец, кожа на мясе стала глянцевито поджаристой, мясо показалось им достаточно поджаренным они разрезали его на части и стали обедать.

Моряк ел с жадностью, он был сильно голоден. Но взглянув на Жиля и собираясь о чем-то спросить его он вдруг заметил, что тот сидит понуря голову, не ест словно кусок застрял у него в горле, а по щекам его текут слезы.

— Чего же это ты, глупый малый? — взволнованный, очевидно, тою же мыслью, которая вызвала слезы у его товарища, спросил он, мрачно поглядев на него и в свою очередь глубоко вздохнул. Нож, на котором он нес в рот кусок мяса, заметно дрогнул в его руке.

— Как у нас дома?.. Знаю! И пахнет также!.. Скверная, брат, штука, — пробормотал Виктор. — И вот поди-ж ты, — размышлял он, — как странно человек устроен! Кусок бараньего окорока может как подействовать!.. Просто всю душу вывернул!..

Полным глубокого недоумения жестом Жиль молча согласился с этим замечанием, точно выразившим и его настроение. Он расстроенно поглядел на товарища и оба они в глубокой задумчивости, забыв про еду, просидели так нисколько минут, почувствовав между собою тесную связь, вспыхнувшую на почве общих далеких и теплых воспоминаний...

Затем, оба, уже не спеша, принялись за прерванную еду.

Тысячи смутных представлений взволновали их обоих, из этих представлений самыеясные навевали такую тоску, что даже само мясо, казалось, получало горьковатый привкус и плохо шло в горло.

Жилю вспомнилось детство, когда по вторникам по издавна заведенному обычаю, в его семье к ужину обязательно подавалась баранина под сладким фасолевым соусом. Виктор видел перед собою это же блюдо, традиционное на всяком праздничном столе его рабочей семьи в годовые и национальные праздничные дни, на крестинах и свадьбах...

Обоим вспомнились разные уголки милой родины, люди, дружбу которых тогда они не ценили и на которую тогда мало обращали внимания; целый ряд мелких, таких не имевших никакого значения, привычек и традиций, в их глазах при воспоминаниях получал теперь совсем иной смысл; сквозь призму настоящего, прошлое казалось им самым счастливом временем, а ароматные испарения от этого жаренного мяса были им и тягостно и в тоже время такими упоительно сладкими.

Издалека до них доносился шум мощных ударов прибоя и, в особенности на впечатлительного Жиля, он производил мучительное впечатление грубого голоса незримой и неумолимо суровой стражи, охранявшей их место заключения...

Съев несколько ломтей ягнятины, они взялись за свою обычную еду — фрукты и проглотили их с необычайной жадностью, словно находя в них какой-то особый вкус, словно только что насытившись жареным, хотели заставить себя забыть его вкус.

Эта первая удача вернула им безмятежный покой. Виктор слишком устал, чтобы опять начинать охоту за овцами и, как он не упрекал себя в этом, эта доставшаяся ему с таким трудом первая добыча радовала его гораздо меньше, чем он думал. Теперь все его ближайшие планы склонялись к тому, чтобы охотиться за более доступной дичью и более разнообразить стол. Но подобной охоты не было достаточно, чтобы губить все его свободное время. На это ежедневно по утрам требовалось, в общем, не больше часа. Запас пищи делался на один день, покрытый свежими листьями и положенный в тени прохладной пещеры, он не портился до вечера.

И сильным, здоровым человеком, каким был Виктор, начинала овладевать скука и тоска по физическому труду. Никакое другое занятие, не требовавшее мускульной деятельности, не могло рассеять их у этого мало развитого умственно человека. Изредка Жиль пытался втянуть его в разговор на общие темы, но смотря по настроению, большей частью, мрачному и угрюмому, тот отвечал либо желчными тирадами о неравенстве человеческой судьбы, либо, опершись руками на колени и понуря голову, сидя сгорбившись в тени пещеры, отвечал одними междометиями и невнятным мычаньем.

Или вдруг, сорвавшись с места, стремглав убегал либо в какое-нибудь более или менее глубокие соседние сухие овраги, исполосовывавшие остров по всем направлениям, а чаще на холм, где с тупым отчаянием во взоре дико уставлялся на океан и далеко во все стороны расстилавшийся горизонт.

Иногда его, очевидно, прямо искушал ящик с инструментами и Жиль удивлялся странному выражению его лица, когда он, стоя над этим ящиком, задумчиво перебирал их, словно придумывая себе работу. С восхищением, смешанным с какою-то нежностью, он долго глядел на них и, не выдержав, схватывал либо топор, либо рубанок. Скоро он зарывался в целый ворох стружек или щеп и его лицо принимало тогда сосредоточенно серьезное выражение погруженного в свое дело плотника и в то же время довольного и счастливого человека.

Глядя на него, Жилю, которому нечего было делать, становилось положительно завидно.

— О, если бы у меня теперь были книги! — мечтал он, с сокрушением вздыхая.

Однажды вечером Виктор вдруг сказал:

—