Мужчина и еще один мужчина - Анри Деберли

Жажда деятельности и подъем духа охватили теперь Жиля. Решимость его была твердой, и он горел нетерпением поскорее приступить к делу. Благородный по природе, но робкий, нерешительный он не раз задавал себе вопрос, может ли он взять на себя все эти обязанности и в то же время с жаром мечтал о немедленной помощи Виктору. Мечтал всю бессонную ночь и волновался ужасно.

Вернувшись с работы, Виктор заметил, что постель его аккуратно прибрана, на столе стояла миска с горячим супом, пол пещеры был начисто выметен. Прежнего хаоса, когда многие вещи просто в беспорядке валялись по углам, — как не бывало; все нашло свое место и было в порядке расставлено или развешано по стенам.

Моряк, поглядел на все это, не сказал ни слова, но после обеда добродушно и благосклонно похвал его, хотя прожевать полусырое и, как следует, непроверенное мясо ему стоило не малого труда.

Успехи Жиля, в роли молодой хозяйки, день ото дня становились поразительнее. В течение двух недель он до того весь был поглощен одной мыслью быть чем-нибудь полезным товарищу и этот труд был так ему приятен и увлекателен, что он забывал думать о себе, от прежних печальных мыслей не осталось и следа. Прежде он без отвращения не мог даже дотронуться до убитой дичи или животного, его нервы не выдерживали вида крови и сырого мяса, а теперь он, как ни в чем не бывало, словно он всю жизнь провел в мясной, живо подхватывал брошенную ему Виктором на порог дичь, ловко сдирал с неё шкуру, ощипывал перья, потрошил, резал. Все кухонные обязанности и заботы по хозяйству перешли теперь к нему. Между делом он улучал минуту сбегать к морю и изловить какую-нибудь крупную рыбу, сходить в ближайший овраг за свежим сеном для постелей, или в соседний кустарник за валежником для очага. Единственная тонкая пижама, в которой он спасся во время кораблекрушения, давным-давно висела на нем клочьями, в ней даже не было уже рукавов. Из крепкогоотборного тростника, предварительно как следует обработав его, он не без труда смастерил себе такой же, как у Виктора, плащ и из тростника же, но, конечно, с гораздо большим трудом,—кое какое подобие штанов для себя и товарища, и этот скромный труд нисколько не утомлял его, не был ему в тягость, он не имел ни минуты свободной, ему некогда было скучать, хотя по целым дням он оставался теперь один в пещере, некогда было отдаваться так угнетавшим его прежде мыслям и воспоминаниям.

Временами, вместо отдыха, он взбирался на гребень холма, чтобы бросить взгляд на широкий океанский простор, в надежде увидеть там долгожданное судно, или далекий дымок парохода. Но, увы, с каждым днем надежда эта была все слабее — она неизменно каждый раз обманывала его.

Виктор строил хижину и охотился. Только в самые жаркие часы он бросал работу, около полудня завтракал там же, на поляне, и опять принимался за работу, довольствуясь всего двумя, тремя часами отдыха за весь день. По правде сказать, дичь, в изобилии водившаяся кругом, почти не интересовала его или, во всяком случае, много меньше, чём хижина, постройку которой он и решил довести до конца. С инструментами в руках, в куче щепы, перед натасканным строевым лесом работящий парень с таким увлечением занимался своим делом, что, как и Жиль, положительно забывал о всем окружающем. Изредка он приглашал и товарища поглядеть на свои успехи, но брать в руки заступ либо топор он никогда ему на позволял. Не позволял даже держать бамбуковый ствол, который он тяжелой колотушкой вбивал в землю, как остов для будущих стен хижины.

— Не для твоих это рук! Поди прочь!— ворчливо повторял он. — Убери руки! Живо! Не то по пальцам двину! — грозил он, размахивая громадной палицей, если Жиль делал вид, что хочет ему помогать.

Однажды, поздно вечером, ложась спать, Виктор сказал:

— А, ведь, подумать, словно мы с тобой дома!.. Гляди-ка, там, далеко, степи... И живут они так же, нисколько, пожалуй, не лучше наших... И леса!.. Помнишь, дровосеки, угольщики!..

— Помню. Конечно, помню! Знал я дровосеков...

— И в глаза, поди, их не видывал! — усомнился Виктор.

— Ну, коекого-то видел!.. Определенно, конечно, их не знал. Это ты прав!.. Но в пустынных частях Верхней Савойи, где мне суждено было проживать еще маленьким, помню, им в неделюраз на гору подымали пищу...

—Падаль какая-то, мерзость, а не жизнь! вдруг заворчал моряк, тряхнув головой. — А скажи, пожалуйста, когда это все кончится?—вспыхнул он— Мне этой гадости по горло. И уж из горла торчит!.. Конечно, день да ночь —сутки прочь! Кое-как миришься! Дней у Бога, говорят, много...

—Да тяжело то как для тебя, так и для меня —вздохнул Жиль.

Моряк взглянул на него в упор сердито:

—Ну, твое дело, графчик, совсем другое! Ты совершенно другая статья, — отчеканил он. — Видел ты, скажем, одно свое яблочко, ну одно, другое, третье... Больше тебе и смотреть нечего— все видел! И ничего, все-таки, не знаешь! А поставил бы ты себя на мою линию, когда человек женат!..

— Но и у меня родные!.. Три сестры, отец...

— Говорю тебе — это не одно и тоже, — упрямо твердил Виктор.—У твоих бабенок, если и допустим, что они по тебе тоскуют и в тебе души не чаяли мужья есть, ребята... А кто моей женке бедной да сиротам несчастным поможет?..

Жиль опять заикнулся было о помощи и покровительстве общества.

— Общества? Да! Попал пальцем в небо! Мели больше!.. Не порол бы хоть ерунды! Слушать тебятошно, виконт!—ворчал моряк, видимо обозленный.

Он несколько раз глубоко вздохнул, отмахнулся от назойливо пристававших москитов и молча уставился на красную рожу подымавшейся сморя ис любопытством заглядывавшей в пещеру луны.

Жиль с тревожным любопытством наблюдал за ним. Вот уже в течении целых недель, по однообразию их жизни, казавшихся им долгими месяцами, ничем не нарушалось царившее между ними согласие. И теперь он положительно не мог понять, что значила та неожиданно быстрая смена хорошего настроена Виктора это раздражение, злобные, полный вызывающей, оскорбительной горечи речи. Какие мрачные мысли опять бродят в этой сумасбродной голове?

«Может быть, я невольно чем-нибудь досадил ему» — с беспокойством спрашивал себя молодой человек, стараясь объяснить себе эту перемену. Чтобы проверить себя и уяснить причины тоски, очевидно, напавшей на товарища, и считая ее просто временным капризом, Жиль попробовал было, спустя некоторое время,