Мужчина и еще один мужчина - Анри Деберли

Жиль понял это по его, полным страдания взглядам и по его бесконечно сокрушенным вздохам и вынес убеждение, что в эти последние дни с его Виктором творится что-то неладное, что он переживает какую-то тяжелую муку.

Но сам предлагать вопросов не решался из боязни быть ложно понятым, из деликатности, свойственной человеку благовоспитанному и, хоть заинтересован он был до чрезвычайности, ни малейшего намека на мучившее его любопытство не подавал, не делал первый шага, чтобы вызвать товарища на откровенный разговор, ограничившись лишь особо внимательным и предупредительным к нему отношением…

Со стороны, действительно, можно было подумать, что печальные вздохи и скорбные мины Виктора его нисколько не интересуют, до такой степени он мало обращал на них внимания и равнодушно занимался своими обычными хозяйственными делами.

Так дольше не могло продолжаться и, в один прекрасный вечер Виктор, в тоскливой позе сидя у костра, сбросив с ресниц набежавшую слезу, задушу хватающим тоном, словно ни к кому не обращаясь, наконец, выронил:

— Если так долго будет — я сдохну!..

— Что так? — с замиранием сердца спросил Жиль.

— Жена из головы не выходит!.. Сколько я ни боился, не дает она мне покоя! Это уж слишком!.. Ни днем, ни ночью нет от этого передышки! — Заговорил он горестно.

— Понимаю! — перевел с него взглядЖильсочувственно кивнув годовой. — Понимаю!.. Дети…

— Ничего не дети почти грубо перебил его моряк. — Разве я сказал дети? Что? Если яо жене говорю, при чем тут дети? Это совсем другое дело... Бабу бы мне теперь свою, вот что! — сделал он руками жест, словно обнимая кого-то. — Ведь мужчина же я, чёрт меня возьми совсем! — выкрикнул он и крепко сцепил пальцы. Глаза его дико сверкнули и налились кровью. — Да! Не тряпка кая, а здоровый мужик! Сорок тысяч дьяволов! Мне бабу нужно, а коли её нет, так это не жизнь, а навоз, вот что! — вскочил он, как разъяренный бык и, понурив голову, принялся свирепо шагать взад и вперед по площадке.      

Жиль отчаянно вспыхнул.

—Н... н... ет, — замялся Жиль. — Иногда я и сам об этом подумываю...

—Ах ты, иезуит этакий! — вскричал моряк в каком-то восхищении.— А товарищу ни гу-гу! А?

На самом деле Жиль до этого совершенно не чувствительно переносил половое воздержание, но, наблюдая за Виктором, начинал догадываться, что и на ней самом оно скоро должно отозваться болезненно. Впечатление это и догадка усилились, когда моряк с возбуждением, обычным своим сквернословием и не стесняясь в выражениях, стал жаловаться на проснувшийся в нем чувственный голод. То, чему своими выражениями он не умел придать драматической формы, он дополнял весьма недвусмысленными жестами. Говорил он, то полузакрыв глаза и неподвижно уставившись в тлеющее угли костра, с неприятным грубым лицом, то понижая голос, и тогда в его шёпоте слышалась дикая страсть, сказывалась определённая животная похоть.

После этого разговора Жиль чувствовал какую странную расслабленность. Весь следующий день, пока с работы не вернулся Виктор, у него из головы не выходили те грязные выражения, которые он слышал от своего товарища накануне; те развратные циничные жесты, которыми тот обильно уснащал свою речь страшно раздражали его чувственность и интриговали его. Жиль смаковал их и даже находил в их какую-то своеобразную заманчивую прелесть.

Ни Жиль, ни Виктор не были чувственно извращенными людьми, но сытная пища, постоянное пребывание на чистом воздухе, тропическая жара и полунагое тело обоих делали свое дело, медленно, но верно будили чувственность обоих.

Виктор был в восторге, словно исповедь перед товарищем на самом д еле принесла ему облегчение. Носить в себе затаенные сомнения, укоры совести и вообще внутренние переживания, не поделившись ими с кем-нибудь,—не дано ограниченным людям. Боль, которую они чувствуют от таких психических эмоций,теряет свою остроту, если их кто-нибудь с этими людьми разделяет, когда ее они могут кому-нибудь высказать.

И от резкого, продолжительного,определенного ощущения недовольства своим положением, Виктор пришёл к целому ряду быстро сменявшихся, но именно благодаря своему крайнему разнообразию, менее мучительных и горестных воспоминаний.

Не боясь оскорбления своего самолюбия со стороны Жиля, теперь, в особенности, по вечерам, когда его особенно мучили чувственный желания, он стал распространяться уже не об одной своей жене, а обо всехтех женщинах, с которыми он бывал в мимолетной связи во всех странах мира, во всех портовых городах, куда забрасывала его судьба. Его воспоминания были окрашены своеобразной грубой поэзией, но, несмотря на прикрасы, которыми он хотел смягчить эту грубость, нет-нет, да и проскальзывалинамеки на разные его подлые проделки с этими несчастными женщинами. Там он не платил им и удирал, воспользовавшись ими, не имея ни гроша в кармане, там не остановился перед побоями, там подсунул фальшивую бумажку... Из его рассказов можно было заключить, что грязные чувства и намерения частенько руководили этим дикарем-европейцем. От его излияний несло ядом, болезнями, игральными притонами, китайскими публичными домами, чайными домиками Японии, дешевой музыкой граммофонов и больше всего— алкоголем. Кое где предательски мелькал и клинок матросского ножа. И над всей этой картиной — копоть догорающих масляных ночников в грязных клоаках разврата, гдеопустившиеся, подлыеалчные и безобразныежелтокожие и черныепроститутки, мимикой устанавливали себе цену за любовь, на всех языках выклянчивали себе угощение.

— Кровяные колбасы—эти бабы, ничего больше! — с горечью закончил Виктор. — То ли дело наши? Возьми ты нашу рас последнюю девку — в сравнение с этими коровами — прямо ангел чистоты иневинности...

Жиль кивком головы согласился и с этим, хотя ни малейшего представления о цветных женщинах не имел.

Неловко и тяжело замолчали.

Вдруг моряк вполголоса начал:

— Впрочем, была у меня одна... Эх, негритяночка же, я тебе скажу! Вот шикарная давка!! Ростом — крошка... В Джибути я с ней снюхался Огонь, понимаешь!.. Не забыть мне этого чёрногодьяволенка!.. Несло от неё клопом невыносимо, вся лоснилась от сала... Но это ничего, даже лучше!

А персть какая!.. Груди, можешь себе представить, во какие!.. Ты, сингалезок, на фотографиях, поди, видел?

Он так живо, с такими интимными деталями описывал её тело, её страсть и манеру отдаваться, словно из мира давно забытых теней воскресала перед Жилем во всём своем сладострастном бесстыдстве эта жалкая женщина.

Виктор не спускал глаз с лица Жиля и тот мог следить, как в них то пробегали злые огоньки, то вспыхивал мягкий пламень животной чувственности. Когда Виктор, опустив голову и в волнении отчаянно грозя почти, заговорил