Мужчина и еще один мужчина - Анри Деберли

об интимных подробностях своих ночных оргий с ней, Жиль словно неумышленно и понемногу отодвинулся от яркого огня костра и был рад скрыть выдававшее его волнение, отражавшееся на его пылавшем густым румянцем лице.

Этой ночью он спать совершенно не мог. Раздражающие картины самой скотской любви, с грубой художественностью и реализмом только что нарисованные его товарищем, окончательно раздразнили дремавшую в нем чувственность и разбудили скверные инстинкты спящего в каждом из нас зверя. В очаровании своей бесстыдной наготе вставало перед ним это женское тело, несомненно, опытное во всех видах сладострастия и искушенное в соблазнах. Он явственно видел, как бьется оно в сильных руках его товарища, как сластолюбиво извивается от пожирающей его животной страсти, по прихоти Виктора, как послевысшегочувственного наслаждения, которое он ей давал, парализованное, падало её гибкое и сильное тело... 0н и жалел эту женщину, с которой Виктор обходился, как с животным и в то же время, сам того не знавал, невольно завидовал тем чувственным наслаждениям, которые она переживала с ним.

Какое-то всеми отверженное и по профессии своей беззащитное существо и то познало ласки Виктора, пусть грубые и, по меньшей мере, полупрезрительные и небрежно-властные, но о которых Жиль, в одиночестве своем, так страшно мечтая и к которым так безуспешно стремился...

„Если б я был на её месте!.. Если бы я былженщиной! “— мечтал он в эти глухие ночные часы.

Эта дикая, с виду, мысль была у него вполне, однако, естественным плодом его женственно-мягкого воспитания, полученного в исключительно женском обществе, результатом его слабовольного характера, его почти девичей застенчивости. В этом диком представлении он не находил ничего противоестественного…

Представляя себя в уборе из пышных и ярких тропических цветов, в ожерелье из разноцветных раковин, с перьями на голове в роли любовницы страстного Виктора, он находил свой образ таким привлекательным, свой облик столь похожим на женский, что одна мысль о таком маскараде повергала его в какое-то чувственное, изнеможете и свойственную лишь женщине слабость.

Воспаленная фантазия его услужливо рисовала ему уже картины совместной со своим возлюбленным жизни на этом острове в очаровательной праздной и неге. Какое дивное это было бы наслаждение! Как вереницы белоснежных голубей на чистом жарком небе, так мелькали бы месяцы их интимной близости и безмятежной жизни и так скоротали бы они, может быть, целые годы их невольного изгнания. Икто знает, не пожалел ли бы он, если бы пришлось уехать отсюда когда-нибудь?

Теперь Виктор успокоился. Лучше сказать, ему надоело жаловаться попусту и понемногу он прекратил свои причитания. Он замкнулся и по-прежнему снова почти совсем перестал говорить с Жилем. Хотя Жиль всеми силами избегал всякого повода к ссоре моряк день ото дня становился раздражительнее и грустнее. В этом Жиль убеждался неоднократно по его постоянным сокрушительным вздохам и постоянному дурному настроению духа. Виктор не переносил теперь ни малейшего противоречия и говорил с товарищем лишь грубым, ворчливым тоном, обращаясь к нему постоянно с нескрываемой иронией, совсем забытой Жилем в последнее время и так больно задевавшей прежде его самолюбие.

И странное дело! — эти грубости почему-то перестали терзать Жиля. Они теперь отзывались в его душе каким-то нежным эхом, вызывая в нем больше сострадания к товарищу, нежели оскорбления... Когда Виктор касался, например, своей излюбленной темы и начинал резко отзываться о его происхождении и родных, Жиль уже не находил новых возражений на эту колкую критику и в резкостях Виктора многое находил даже справедливым.

Это молчаливое одобрение заставляло молодого человека одновременно и краснеть за себя и почему-то радовало. Если в глубине своей совести он и презирал себя за это, то каждая улыбка Виктора, польщённого этим молчаливым согласием с его подчас возмутительными суждениями, казалось, сторицею вознаграждалабесхарактерного Жиля за весь его позор. Каждый благосклонный взгляд Виктора, пойманный им на себе, делал его счастливым, каждая его похвала или фамильярное похлопывание по плечу приводили его в восторг.

Так от одной уступки к другой, шаг за шагом, теряя постепенно последнюю тень своей индивидуальности, но наслаждаясь этим, как религиозный изувер своими страданиями, Жиль дошел до полной нравственной низости, до полного рабства и безвольного, беспрекословного подчинения, чем немедленно воспользовался его товарищ. По характеру — деспот и ничем не сдерживаемый, в конце концов он стал чрезвычайно требовательным и взыскательным. Ни о какой снисходительности по отношению к Жилю речи уже не было. Он стал корчить из себя какого-то повелителя и владыку.

И это было бы полгоря, если бы воспитаниена его распоясавшееся самодурство налагало какие-нибудь узы. Но ему не только не хватало воспитания, но душе он принадлежал к числу тех людей, которые всю жизнь вынужденные подчиняться кому-нибудь становятся жестокими самодурами, получив вдруг, власть над другими, в них просыпается инстинкт?! безапелляционному господству. Место разумных доводов заступили у него брань и грубость, ставшие обычными при всяком разговоре с Жилем.

И в скором времени он дрожал перед каждой недовольной гримасой Виктора и окончательно терялся при малейшем признаке его гнева.

Первым делом моряка теперь, по возвращении с работы, вечером, было тщательно осматривать порядок в пещере и Жиль хорошо знал, что в большинстве случаев не миновать ему целого ушата самой грубой ругани по всяким пустякам. То гвоздь был слабо вбит в стену, то кухонная посуда не была достаточно чиста или провизия казалась ему недостаточно свежей, или постель плохо прибрана.

И, разумеется, достаточно было бы одного слова Жиля, сказанного с твердостью и достоинством, чтобы прекратить этот поток и заставить замолчать расходившегося Виктора, но Жиль молчал и поникал головой, как виноватый. Ему казалось, что его товарищ имел право пробирать его уже по одному своему физическому превосходству. И Жилю начинала нравиться собственная слабость. Он инстинктивно прятался за нее...

Пропасть извращённого сознания, в которую он уходил с головой, начинала отзывать чем-то порочным. А он начинал ею гордиться...

Раз, во время одной такой бранной сцены Виктор вышел из себя и влепил Жилю пощечину.

Сделал он это совершенно не подумав, просто товарищ под горячую руку подвернулся. Мясо, которое резал Виктор, оказалось с сильным душком.

Жиль вскочил, бросился вон из пещеры и, лишь отбежав далеко, и чуть не полетев кубарем, споткнувшись о камень, сел, придерживая рукой побитую щеку. От стыда и обиды он весь дрожал. Виктор, оставшись без мяса, принялся за фрукты.

Проклиная в душе небрежность Жиля, он сознавалвсё-таки, что зашел слишком далеко...

Пурпуровые полосы заката скоро погасли на западе. Спустилась ночь.

Вдруг в пещере появился Жиль и дотронулся до плеча товарища, словно желая что-то