Мужчина и еще один мужчина - Анри Деберли

И этого ему было вполне достаточно Жилю, чтобывплотную подойти к человеку, по природе скорее наглому и грубому, чем испорченному и подлому, при том же постоянно волнуемому смутными желавшими и порывами вроде тех, которые заставили его избрать полную риска карьеру матроса еще с детства, когда он пускал свои кораблики в грязных водах каналов Сен-Ле. Еще и теперь, несмотря на свои тридцать шесть лет, он не потерял способности увлекаться фантазиями и приходить в восторг от бесед с более развитым и образованным Жилем.

Бывало, в тихиелунные ночи, когда Жиль начинал с подъемом декламировать приходившие ему на память строфы любимых поэтов, воспевавших очарование подобных же ночей или,рассказывал товарищу мифы о блиставших над их головой созвездиях, тот, пустив пальцы в пряди своей растрепанной рыжеватой бороды, внимательно его слушал и делал вид что понимает, словно дитя, польщенное вниманием старших, но далеко не все понимающее. Неотразимоевпечатление на него производили лишь певучиестрофы стихотворений, смысла многих из них он не понимал. Его тогда охватывало странное волнение, лунная ночь навевала какую-то непонятную грусть, в груди просыпалась непонятная нежность к Жилю, целая гамма разнородных, но всегда теплых и мягких ощущений и прежнее суровое его отношение к товарищу емусамому казалось отвратительным.

Иногда, после подобной поэтической декламации Виктор порывисто привлекал к себе молодого человека и прерывал его вопросом:

— А как это все ладно у тебя выходит! Видно много ты учился? Послушаешь тебя, — невольно спросишь себя, где ты всего этого нахватался... и все это в твоей голове вмещается?..

Любопытно было постепенное превращение Жиля в женщину. Оно было совершенно инстинктивным как-тобессознательно оно прежде всего выразилось в заботе о безукоризненной чистоте и опрятности. Он не только по нескольку раз в день стал купаться в ручье, но и с исключительным рвением стал следить за чистотой в пещере. Теперь она постоянно была начисто прибрана и украшена самыми разнообразными цветами, они были и в корзинах из древесной коры, и в глиняных горшках, и их пышные букеты в полутьме выглядели, как разноцветные шары тускло горевших ламп.

Как-то раз утром ему пришла фантазия украсить цветами и себя. Это случайно было под деревьями, на берегу ручья, над одной тихой заводью, в её большое зеркало без рамы он засмотрелся, как новый Нарцисс и, увидав там свою голову в цветах, наше, что они очень идут к его робким и женственным чертам лица. После этого он уже нарочно стал украшать себя свежими цветочными венками, хотя временами против такого маскарада и возмущались остатки его мужского самолюбия. С его смуглой, сильно загоревшей на солнце матовой кожей очень гармонировали со вкусомподобранные гирлянды. В том же естественном зеркале, он, как опытная кокетка, стал изучать лицо, придавая ему различные выражения, а своему стройному телу с гибкими и хорошо сложенными членами — полныезавлекательного, чисто женского изящества позы.

Для этого превращения молодому человеку не понадобилось никаких особых усилий. Оно совершилось быстро и естественно, по какой-то тайной, в сокровенных уголках его души скрытой склонности и предрасположению. Это просто объяснялось тем, что еще в средних классах закрытого коллежа, у отцов иезуитов, на подобный порок Жиля соблазняли старшие ученики и не по врожденной испорченности своей он ему отдавался, а лишь для того, чтобы не лишиться тех развлечений, на которые его не допустили бы они, в случае его отказа, так как в душе он был лишенный всякой энергии и тени самостоятельности трусом. Выйдя из пансиона, он с презрением и отвращением вспоминал свою тамошнюю грязную жизнь и даже мимолетно не мелькало у него желания вернуться к порочным навыкам юности.

Но... зерна разврата запали глубоко в душу и ждали лишь благоприятных условий, чтобы дать обильный плод...

Кроме того, он слишком долго, все свое детство, провел среди женщин. Его сестры, хозяйки дома, нисколько не считаясь с вечно сумрачным и сдержанным отцом, наполнявшие весь дом веселым гамом и смехом, свято исполняли всякий малейший каприз ребенка и воспитывали его, как девчонку. Слишком часто причесывали, слишком кутали, слишком с ним нянчились и баловали его. Всегда держали его при себе, почти не выпуская из своего будуара, слишком берегли свое ненаглядное сокровище... Обожая, в свою очередь их он невольно перенял все их привычки, копировал их манеры, и, так как всё в них восхищало, ему передались все их вкусы и всё то женское изящество, которое так несвойственно мужчине и в окружающих вызывает даже раздражение.

С самых первых дней своей жизни до пансиона он был окружен атмосферой нежной женской ласки, женское начало словно пропитало все его существо.

Впоследствии, когда у него завелись любовницы многих из них, влекла к нему, в сущности, именно эта женственная мягкость его характера, они видели в нем свои собственныеиндивидуальные черты и родство натур.

Как другие обращаются к своим любовникам ласкательными именами: „мой милый мальчик” или „котик”, так женщины, которых он знал, неизменно звали его „моя плутовка”, „моя милая девочка” и одна женщина, скорее волнующая и странная, чием красивая, оставила в сердце Жиля глубокий, неизгладимый след.

Она была чем-то средним между изнеженной гречанкой и суровой амазонкой. Анализ этой сложной натуры, смеси женственной слабости с почти мужской силой воли, дал бы любопытный материал для психолога, до того во всех отношениях она была замечательной, исключительной женщиной. Достаточно сказать, что Жиль нашел в ней не только чудовищно-испорченное, но и деспотически-властное, в самом грубом смысле этого слова, существо.

Молодая, вполне состоятельная и независимая, она то знакомила его с таким изыскано-извращенными наслаждениями, что он порой прямо терял голову, то была с ним резкой и дерзко-суровой иногда подавляя его своей исключительной жестокостью. Эта двуличная игра, в которой она руководилась лишь своим стремлением к неограниченному господству над любовником, давала им обоим своеобразное счастье, доводя ее до настоящего опьянения, которое испытывает женщина от такого безраздельного властвования над мужчиной. Эта же её властная натура и оттолкнула от неё впоследствии Жиля лишь пассивно подчинявшегося её неограниченным любовным прихотям и капризам.

Связь их длилась, впрочем, не больше года. Весь кубок тайных наслаждений был им выпит до дна, и, когда оно показалось, Жиль вышел из этой связи нравственно разбитым, измученный в конец бурными переживаниями с этим деспотическим существом, с наслаждением всё-таки возвращаясь к ним в воспоминаниях.

В Викторе не было ни внешней привлекательности, ни утончённого воспитания. В умственном и нравственном отношениях это был настоящий дикарь, коротконогий, с длинными обезьяньими руками, косая сажень в плечах, с