Мужчина и еще один мужчина - Анри Деберли

все стороны, чтобы в подробностях рассмотреть и полюбоваться его работой. — Плащ тебе вовсе не идет! Что такое природа? Ерунда! При наделении людей качествами, она часто маху дает. Вот тебе, скажем, отчего бы девчонкой не быть? Ну, значит, к этой природной механике надо руку приложить и переделать ее, чего бы это ни стоило! Хоть спереди у тебя и нет того, что бабе полагается, а все ж ты на нее здорово смахиваешь!

Жиль был на седьмом небе от счастья и только кивал головой.

— А кожа то, кожа то какая!—восторгался Виктор, усаживая его на свои колени.

Жиль весь расцвел от подобного комплимента и от радости вспыхнул до корня волос. В его красивых глазах забегали огоньки оживления и восторга.

С этого вечера Жиль не был уже Жилем. Он превратился в Жилльету. К его имени моряк пристегнул женское окончание. Сначала своим новым именем Жиль пользовался лишь изредка, потом, говоря о себе в третьем лице, стал себя звать так постоянно. Это казалось ему таким изящным и звучало так женственно-нежно, так шло к его новому облику и ему соответствовало, что робкий протест, иногда подымавшийся в его душе против такой комедии сам собою замирал в нем.

И на самом деле, кого ему было стесняться? Не морской ли волны, не гранитных ли скал или пальм? Они, ведь, не могли слышать его пошлых разговоров. Здесь он сам себе был господином, какие бы глупости, какие пошлости или гадости он ни выкидывал. Здесь он был повелителем, или, вернее, полновластной любовницей своего господина. И самое слово любовница таило для него столько очарования, что он часто про себя с каким-то упоением повторял его, восхищаясь тем сокровенным смыслом, который он влагал в него. Нередко он с большим терпением старался добиться того, чтобы и Виктор начал называть его этим именем и, если тот забывал его, Жиль ему его, наконец подсказывал. Так люди, одержимые известной сексуальной манией, не успокаиваются до тех пор, пока ценою самых странных уловок, страстных ласк и поцелуев не добьются от любимого существа какого-нибудь фетиша на память.

— Что я тебе? — спрашивал он, лениво ласкаясь к Виктору.

— Ты моя милка!

— Нет, не милка! Иначе! Это слово слишком пошлое!..

— Ну, женушка!..

— Опять-таки не совсем!.. — упрямо, с двусмысленной улыбкой твердил Жиль.

Самым добросовестный образом истощив весь свой богатый запас разных словечек, заимствованных им по подозрительным городским трущобам и портовым клоакам, моряк нападал, наконец, на искомое Жилем и „благородноеслово “:

— Может быть, любовница лучше? — догадывался он.

— Вот именно любовница!.. И, ведь, я на самом деле, твоя любовница... Твоя дорогая, милая любовница... — ворковал Жиль, кокетливо опуская глаза. — Ну, повтори, милый!..

Это коротенькое слово ласкало его слух он готов был повторять его бесконечно, оно убаюкивало нервы, сердцеего трепетало от наслаждения им ... И ктоскажет, в каких тайниках души этого женоподобно существа слово это находило сладкий отклик и вызывалосмутные представления, рождающиеся лишь настоящей женщины?

 

* * *

 

К этому времени постройка хижины была, наконец окончена и Виктор, считавший последним,признаем одичания спать в полутемной пещере, подобно дикому зверю, и даже немного этого стыдившийся, настоял на том, чтобы немедленно перебраться в свой уголок.

Немногих усилий стоило им вдвоем перенести в новый домик скамьи, стол и глиняные горшки — самое тяжелое из их утвари. Когда они все это симметричнорасставили, по стенам развесили инструменты и по углам в бамбуковых стволах поставили по громадному букету цветов, собранных Жилем в окрестности, их небольшая хижина, с плотно убитым и чисто выметенным земляным полом, получила уютный жилой вид и весьма обрадовавший их характер вполне цивилизованногоевропейского жилья, несмотря на нависшие над нею снаружи пальмы. Они не могли вдосталь налюбоваться ею, и всякий раз, как открывали в нее дверь, не могли удержаться от того, чтобы не пощупать стены, не погладить руками чисто выструганный переплет двери, не доставить себе удовольствия прикоснуться к гладкому дереву стоек, напоминавшему им о культурных условиях жизни. Жиль дал себе слово сплести из тростника циновки на пол. Виктор уже постлал постели, оканчивал устройство очага и собирался перед входной дверью даже сделать небольшое крылечко с навесом.

Много дней провели они в своем новом жилище и только тут могли убедиться, как оно было куда приветливее и уютнее, светлее и суще мрачной и сырой пещеры.

Но раз глухой ночью на остров налетел свирепый южный циклон, много часов с невероятной силойбушевавший кругом и, прежде, чем они, разбуженные его всем, могли представить себе, что им грозит, как перышко сорвавший и разметавший слабую крышу из тростника и пальмовых листьев с дома.

Виктор был вне себя не от горя, а от настоящего отчаяния. Плотничья его работа, за отсутствием необходимых инструментов, стоила ему громадных усилий. Он потерял способность речи и все мужество перед перспективой, ценою такого же долгого неимоверного труда, восстановить разрушения, которые наделала буря в одно мгновение. Исчезновение какой-нибудь реки с острова или наводнение, пожалуй, не столько поразили бы его.Напрасно Жиль старался его утешить и отвлечь его мысли от этого тяжёлого удара. На все его обращения к нему он отвечал мрачным молчанием и, если тот трогал его за плечо, только дико вздрагивал, как от неожиданного удара, как пугливый зверь от прикосновения человеческой руки.

Только после полудня, на следующий день после катастрофы, когда они были уже в пещере, гнев его вырвался, наконец, наружу. Невыразимо страшен он был. Чтобы иметь о нем некоторое представление, достаточно сказать, что он вел себя, ни дать, ни взять,как буйно-помешанный в бреду,пытающийся разорватьсвязывающие его веревки, больше их запутывающий и буйном неистовстве ломающий себе члены.

Он то богохульствовал, посылал к чертям весь мир со своей родиной и обществом в придачу, то, призывая отца с матерью в свидетели своегонесчастия и своих неудач, словно они были в них виновны, осыпал их тысячами проклятий. Особенно доставалось его бедной матери. „За сомнительное удовольствие побаловаться с пропойцей—отцом, это мерзкое брюхо выкинуло меня на свет Божий голым, нищим, проклятым, без гроша за душой, без корки хлеба... В то утро, как они меня сочиняли, всадить бы им порцию горячей дроби в одно место“ — орал он, разевая пасть и ощерив свои изъеденные зубы.

0н метался по пещере, как взбешенный бык, словно бесноватый, колотил громадными кулачищами на длинных руках по её шероховатым каменным сенам пока об острые выступы не поранил себе