Мужчина и еще один мужчина - Анри Деберли

При виде крови он совсем обезумел. Чтобы заставить ее брызнуть сильнее, он со злостью вцепился зубами в пораненное место, стал рвать мясо, лизать и глотать кровь и это окончательно лишило его рассудка. Вся обида жизни, вся её ложь и обман теперь, казалось, вспомнились ему и вдруг:

— И все ты виноват, дурья башка! — обрушился он на Жиля. — Ванечка-белоручка! — с перекошенным от злости лицом орал он.— Да, виноват, кругом виноват, несомненно и вполне виноват! Хоть бы ты провалился куда, идиот этакий. Теперь дела не поправишь! Как бы я опытен ни был, а одному сделать то, что и двоим не под силу, да чтобы как следует было все, разве это возможно?.. А? Что-ж ты губы надул? Отвечай!..

—Вспомни, Виктор, — робко заикнулся Жиль —Ведь, ты сам не хотел...

— Что? Сам не хотел?.. Эго я-то не хотел? —повторял он с упреком, как будто дерзость подобного возражения привела его в замешательство и изумила его. Он передохнул, но через мгновение вспыхнул опять:—А что же ты, аристократик, ручки за спину заложивши, да морду свою паршивую вытянув, только прогуливаться думал, а все дело, мол, мужик сделает?.. Так, что ли? Должно быть, кроме шуток, так думал! На что же ты рассчитывал? Что? Краснеть бы тебе за свою никчемность! Ну, уж и тип!.. Полудохлый спасается от гибели в море, карабкается на этот дьявольский остров и весь труд, изволите ли видеть, на плечи своего товарища сваливает!.. Разве ты человек? Где твоя порядочность? Говори же! — наступал на Жиля моряк и, наконец, с налившимися глазами, свирепо потряс его за плечи.— Чего ты молчишь, как каменный? Ну, говори!.. Покажи свое мужество! Подыми юбку то, может, оно у тебя под ней? —с гадкой усмешкой бросил он.

Эта свирепая гневная вспышка не была, однако для него такой мучительной и отталкивающей, как можно было думать, если бы на месте Жиля был другой человек. Если иногда грубые окрики Виктора и заставляли его дрожать от страха перед насилием с его стороны, зато его дикие попреки не только малозадавали его самолюбие, но рождали во всей его существекакое-то странное сладостное томление, а порою захватывали дух от какого-тостранного головокружения при мысли, что его распекают... как настоящую женщину! Для Жиля это было наслаждением!.. И чтобы еще больше подчеркнуть так восхищавшую его аналогию, он все время тщательно следил за своими позами, больше всего опасаясь, чтобы Виктор не заметил в них что-нибудь сильного, вызывающего, мужественного, а, наоборот, видел бы перед собою лишь женственно-слабое, убитое горем создание...

Когда Виктор немного успокоился, он рискнул даже слегка улыбнуться. Как после страшного урагана, весь остров, залитый ярким солнечным светом, теперь казался таким мирным и приветливым, так и на душе Виктора улеглась уже гневная буря, стали разглаживатьсясуровые складки сердитого лица.

В следующее за этим дни плотник опять горячо принялся за работу, но перед полуразрушенной хижиной, в узкой долине, где она стояла, Жиля ожидал неожиданный сюрприз. Когда он, шутя и озорничая, с комическими ужимками поплевывая на руки начал похаживать около хижины, словом на самом деле собираясь приняться за работу, а в сущности, чтобы только насмешить товарища, Виктор подошел к нему, насупившись дернул его за плечо и, не давая ему убежать внушительно и твердо заявил ему:

— Ну, шутки в сторону! Довольно! Слушай и смотри! Один я тут маяться, как рабочая скотина, не намерен. Ты тоже должен крыть крышу!

— Ты это серьезно?—изумился Жиль.

— Совершенно серьезно! — подтвердил Виктор. Светившиеся в его маленьких глазках упорство и решимость ни малейшего сомнения в его твердом намерении не оставляли.

— Говорю тебе самым серьезным образом! Уж ты мне поверь!

Жиль молча поник головой. Затем, по довольно нелюбезному знаку товарища, он послушно снял и положил на траву свое цветочное убранство.

Ивсё-таки от самой тяжелой работы Виктор его избавил. Вытаскивать из планок гвозди и собирать их было делом вовсе не таким трудным и не особенно утомительным. Зато работать он должен был с раннего утра до позднего вечера, за исключением двух, трех самых жарких часов дня, и очень страдал от невыносимой жары. Вернувшись вечером в пещеру, он, еле держась на ногах от усталости, был в отвратительно злом настроении. Самая горькая обида,—если только Виктор вообще еще чем-нибудь мог его обидеть, не задела бы его так глубоко, как этот дикийкаприз товарища. Жиль приготовлял ужин, ел без всякого аппетита, затем, не говоря с Виктором ни слова, растягивался на своих шкурах и, закрыв глаза, притворялся нездоровым, хотя никакой боли нигде не чувствовал.

Так пришлось ему работать целых три дня и все это время он упрямо дулся на Виктора.

На четвертый тот, пожав плечами и с видом глубокого пренебрежения, наконец, не вытерпел:

— Нет! Ты положительно никуда не годишьсявидно, от такого буржуя никакого толку не добьёшься. Своим горбом тебе черствой корки хлеба не заработать! Посмотришь на твою работу — кровь стынет!Одевай-ка свой веночек да цветочки и убирайся от сюда! Вот что!

„Он уступил, а я свое взял!..Всё-таки, мой вер. а он в полном поражении!“ — ликовал Жиль с оттенком гордости, словно одержал невесть какую победу. „На его грубость и насилие, я отвечу хитростью, посмотрим, чья возьмет!..“ — думал опустившийся человек.

И опять с этого момента он стал прежним Милым и наглым негодяем Жилем. В окружающих зарослях было изобилие цветущих лиан. Он бросился туда и быстро сплел несколько гирлянд, венок на голову и с восторгом надел все это на себя, как полинезийская островитянка, собирающаяся очаровать своего властелина.

Он почти не мылся эти три дня. Когда он почувствовал на своем нагом теле нежное прикосновение цветочных лепестков, он замедлилшаги, направлявшие уже его к ближайшему ручью:его, охватило страстное желание испытать сейчас же чувственное наслаждение от объятий Виктора, которых он был лишен уже неделю.

В тени деревьев, по зарослям, он опять пробрался на поляну.

Виктор заметил его, но отвернулся.

— Оставь меня в покое, слышишь! —видимо, сразу выйдя из терпенья, крикнул он. Убивайся со своим паясничеством куда-нибудь подальше! фигляришка!..

Когда такой приступ гнева находил на него от просьб и попыток приласкаться он свирепел ещё больше. Жиль знал это по горькому опыту и не решился настаивать.

Отбежав довольно далеко, он принялся сосать спелый фрукт, попавшийся ему на дереве. Он был уверен, что гневВиктора скоро пройдет сам собою, дурное расположение духа испарится и позднее, ночью он сам будет искать его ласки,