Мужчина и еще один мужчина - Анри Деберли

долго продолжаться, должна была наступить реакция и она выразилась в том-что во всех его поступках появилась какая-то вялость и нерешительность, через некоторое время, он начал как будто успокаиваться и перестал, как ошалелый, носиться по острову. В его отношениях к Жилю появилась прежняя непринужденность. По крайней мере, он перестал есть один и спать в такой неприступно оборонительной позе, словно ежеминутно ожидая чьего-либо нападения.

Не ожидая момента, когда моряку придет охота сделать первый шаг к сближению и так как он не подавал на это ни малейшей надежды, Жиль начал делать циничные авансы, как страшная женщина, воображающая, что, предлагая больше, она будет иметь больший успех. Но это опять возмутило Виктора, укоторого враждебное чувство к Жилю замерло лишь временно, а теперь снова проснулось с прежнею силой.

С неделю как между ними воцарился относительный мир, шла эта глухая борьба. Изнемогая под гнетом чувственности, Жиль не. упускал ни одного случая дать понять своему другу о своих желаниях, а моряк, не обращая ни малейшего внимания на эти авансы, по крайней мере, не отвечая на них в желаемом для того смысле, чувствовал, как с каждым днем в нем растет волна отвращения к объекту своей былой страсти. То был в полном смысле непрерывный и непроизводительный поединок между этими двумя людьми. Один жил в мире безумных и гнусных мечтаний, другой — без отвращения не мог взглянуть на похотливые черты и развратные ужимки своего товарища.

Не трудно представить себе ужас всей их ежедневной жизни бок о бок, мрачные часы, которые им приходилось проводить вместе, глухой разлад в их чувствах. „Моя любовь!“ — неотступно думал Жиль. „Паскуда!“ — мысленно возмущался Виктор, отворачиваясь от его сладострастной позы.

Один топал ногами от нетерпения чем-нибудь кончить эту пытку, другой — кокетливый и свежий, весь в цветах, похаживал вокруг. Много томительных Дней провели они в этом напряженном состоянии.

Наконец, в один особенно жаркий день, моряк, захватив с собой ужин, под предлогом подышать свежим воздухом, своей обычной неторопливой походкой вышел из пещеры, направился куда-то вглубь и не вернулся на ночь.

 

IX

 

Жиль заметил это лишь на утренней заре вечером, устав ждать своего друга, он лег и почти сейчас же уснул. Увидав, что его нет на обычном месте, и что он даже не ложился, Жиль выбрался из полутемной еще пещеры, огляделся, нигде Виктора не увидел и скорее подсознательно угадал, чем определенно понял, что случилось. Подозрения его, оказывается не обманули. Ни одной секунды не было у него сомнения в том, что Виктора мог задержать какой-нибудь непредвиденный случай или внезапное нездоровье достаточно серьезное, чтобы он не был в состояние добраться до пещеры, „Для этого он слишком силен. Это невероятно“, — думалось Жилю. Значит, дело опять в какой-нибудь причуде, каком-нибудь капризе. Это было досадное беспокойство, но оно не убавило в молодом человеке ни горячей решимости добиться своего, ни веры в свои силы. Не теряя ни минуты, побежал он в долину.

Как он и предполагал, беглец был там. Он сидел на траве у стены хижины, крыша которой была, наконец, опять на месте, и преспокойно жевал большой кусок какого-то плода.

Заметив Жиля, моряк взглянул на него с таким безразличием, так равнодушно, что этот взгляд уколол молодого человека гораздо больнее, чем даже исчезновение друга на всю ночь. В этом взгляде было что-то до того определенное, что Жиль остолбенел от неожиданности. Еще со входа в долину он замедлил шаги и с напускным равнодушием и деланной развязностью крикнул:

— Можешь похвастаться — напугал ты меня порядочно!

— Вот как? Почему это? — спокойно спросил Виктор морду у меня перекосило, что-ли?..

— Я думал, что ты ушибся так, что и встать не можешь— перебил Жиль. — Ночью, ведь, так легко оступиться..., поскользнуться, ногу сломать...

— Напрасно беспокоился, барчук! — тем же тоном ответил моряк, выплевывая семечки съеденного плода и концом своего ножа принимаясь ковырять в зубах.

— Тогда что же это все значит? — с заметным нетерпением решился задать вопрос Жиль. — Какая муха тебя укусила?

— Ты хорошо сделал бы, если бы следил за своими дурацкими выражениями, — строго заметил Виктор, тряхнув головой. — Я не паяц и не фантазер какой-нибудь. И никакая муха меня не укусила. Только, когда я что-нибудь делаю, так у меня, значит, есть основание делать так, а не иначе! Никакие тут мухи не при чем! Только дурак об этом говорить может!.. — он приосанился, вздохнул и почесал правую ступню — И так, ты желаешь знать, почему я ушел? Да? Хорошо!.. Намерение у меня было, конечно... Впрочем, в этом для тебя ничего интересного нет!..

— Да скажи же толком, что ты задумал? Что за намерение? — после некоторой паузы взмолился Жиль.

— Ну, так слушай! Здесь я, по крайней мере, покоен и совсем один. Понял? А там, — резко добавил Виктор, — покой мне обходится слишком дорого!..

— Слишком дорого?.. Это что же значит?.. Не совсем я понимаю...

— А ты мозгами то поворачивай! — насмешливо заметил Виктор.—А, впрочем!—сразу вспыхнул он,— Убирайся ты отсюда! Надоел! Всяк устраивается на свой манер, а я вот хочу так! Ну, чего ты еще ждешь? Слышал? Проваливай.

— Слушай, Виктор, неужели ты это серьезно?.. — бормотал Жиль сокрушенно и растерянно.

Моряк быстро вскочил.

— Сдохнуть мне на этом месте, если не серьезно!.. — вскричал он. — Ты вбил в свою башку, что я такой дурень и мямля, что меня в любую минуту на твою паршивую удочку поддеть можно!.. Ну, на этот раз, бездельник, увидишь, кто я такой на самом деле!.. Ты—у себя и я—у себя вот мое последнее слово! Понял? Довольно с меня этой мерзости! Вбей в свою грязную голову такое же отвращение от меня, какое я к тебе имею! Ради бога уйди! — зарычал он в исступлении, — иначе я саблю сейчас! И подумать только, что мужчина...

Слова застревали у него в горле, вырываясь нечленораздельный бурным потоком.

Отчаянно жестикулируя, он, как полоумный бегал взад и вперед по лужайке. Жиль ждал, что он вот-вот бросится на него с кулаками, словно привешенными, как тяжелые камни, к длинным рукам с туго напрягшимися уже мускулами и всё-таки не решался ни бежать, ни произнести слова, чтобы успокоить вышедшего из себя товарища. Насилия он почему-то не только не боялся, но его даже желал я по выражению его лица можно было судить,