Мужчина и еще один мужчина - Анри Деберли

инстинктивно побрел к дереву с чудесным крестом. Божествен символ, созданный руками природы, был теперь ярко освещен поднявшимся из моря светилом, розовые лучи которого проникали в нишу из листьев, зеленая рама вокруг креста словно светилась чудным нежным светом, как из позолоченного серебра издрагоценногометалла.

Жиль снова пал ниц перед этим чудом и попытала пережить снова те дивные мгновения, с которыми он вчера впервые преклонил здесь свою пылавшую голову и сокрушенное сердце, но былое очарование, былой молитвенный экстаз исчезли бесследно, молитва не давала прежнего утешения, не освежала его, остыл истомленный сомнениями дух...

Прошло два дня и нравственные пытки Жиля все усиливались. Он был одинок на земле, мертв для близких, впереди его ждало вечное проклятье!..

Порою, измученный неотступной тревогой и страхом, он страстно желал смерти, но наступало просветление и являлась другая утешительная мысль. Ведь, Бог создал его для неба, а не для вечных мук. Мог ли он, одарив его бессмертной, созданной для совершенствования и приближения к вечному идеалу душой, осудить её на безысходную гибель? Он видит его сердце, все его сокровенные думы. знает его малейшие тайные закоулки души и ждет своего часа, когда проснется его совесть, подвигнет его к искуплено греха, принудит его прибегнуть к Его бесконечно вечному милосердою... О милосердии, ведь, и надо только умолять... „В избытке дана будет мне и воля к полному раскаянию и вечное спасение, если благодать Его будет на мне!“

Мрачные тени от этих светлых мыслей словно куда-то проваливались, и он падал на колени, снова на мгновение ощущая в душе молитвенный жар и способность всем существом сливаться с безначальным, любящим, всепрощающим Духом.

Но минуту спустя несчастным снова овладевали черные мысли и замыкался ясный просвет в его духовном небе.

На третий день своего одиночества он случайно увидел Виктора издали и не один, а целых два раза. В первый раз, когда пошел за мясом в свою „кладовую“, а вторично, около полудня, под деревом с крестом. Жилю показалось, что друг его сделал ему какой-то знак рукой и он уже готов был броситься к нему, но тот уже пропал в чаще.

Весь вечер того дня Жиль был в какой-то непонятной ему самому тревоге от какого-тосмутного ожидания чего-тонеминуемого и страшного, словно какой-то призрак стоял за его спиной и неотступно следовал за ним. Нервы его и от пережитых душевных волнений, и от мучительных мыслей, и от бессонных ночей окончательно расшатались. Он не мог теперь ни молиться, ни думать о чем-нибудь, ни усидеть на месте и, несмотря на духоту, ни на минуту не присаживаясь, бегал по окрестным лесам и оврагам. В душе его был какой-то невообразимый хаос. В ней божественное начало и совесть вели ожесточённую борьбу с влечением к обычному пороку и светлый бесстрастный противник в этой борьбе, увы, не всегда имел перевес над искушающим соблазном. При его душевной неуравновешенности, лишенный всякой нравственной поддержки, в глухом припадке отчаяния он теперь сам не знал, что предпочтительнее в данную минуту, что ближе его сердцу, что влечет его больше, соблазнительный ли образ друга, или сокрушение в своем грехе, суровая борьба с ним и очищение омраченной совести? Да его опять тянуло к ближайшему, более доступному непосредственно ощутимому!..

Совсем уже под вечер этого мучительного дня, Жиль очутился коленопреклоненный, с глубоким сокрушением в сердце, в пыли перед своей импровизированной часовней, у дерева с крестом, горячо моля Бога послать ему для борьбы силу и в слезах умоляя Его о милосердии.

Вдруг позади него раздался знакомый хриплый голос:

— Это еще что за новости? Что за умопомрачение? Ты, что-ж это, в отчаяние пришел?

Жиль вскрикнул от испуга и обернулся. В десяти шагах от него стоял Виктор.

— Уж не иначе, как умопомрачение!—задумчиво, словно про себя, тихо повторил моряк. — Что ты думаешь, я, ведь, за тобой все время наблюдал и в этих делах кое-что смыслю!.. Видел, как ты тут жестикулируешь, да разный вздор болтаешь, на коленях ползаешь... Для человека мало малькиразвитого...

Жиль молча указал ему на странное дерево.

— Скажи, пожалуйста, штука любопытная!—удивился тот, подперев кулаком свою правую сильно припухшую щеку.

— А что это у тебя?—спросил Жиль, показывая на нее.

— Гнилой зуб... И щека все пухнет!.. Сейчас еще ничего, а прошлой ночью... А ты всё цветешь?.. Тебе, небось, глядеть противно, как мое мерзкое рыло перекосило!.. Что? Чтоб такого красавца, как я, обезобразить, немного и нужно, — подходя ближе с иронической развязностью сказал он

Жиль не мог подавить легкой улыбки.

Самое худшее то, что ты болен!.. Ах, если б я знал…

— Ну, это ты оставь! — пожав плечами, усмехнувшийся моряк.—Видишь, сам над моей болью смеешься, забавно!.. Ты совсем, как та мразь, что над мертвыми посреди могил насмехалась на фронте... Есть дело до Виктора, скажи, пожалуйста! Точно тебе не все равно, сдох он, или еще дышит… Ты, ведь, ни шагу не сделал, чтобы повидать этого самого Виктора!

— Как ты можешь говорить так!..—тихо с негодованием бормотал молодой человек.

— А я-тобеспокоился, как настоящий идиот! — прервал его моряк.—Ну что, мясо хорошее было? Довольно было с тебя? Каждое утро, отрезал тебе часть, я все время помнил: лучший кусок для него! Да! Каждое утро. А, случалось, и вечером. И чёрт тебя возьми, что у тебя за аппетитная мордашка, Жилльетта, — вдруг запыхтел он с замаслившимся, плотоядным взглядом.

Правой рукой он охватил Жиля за талию, а бёдрами так сильно сжал его ноги, что тому для сохранения равновесия, пришлось уцепиться за его шею. В этой позе, глядя друг другу в глаза, они замерли на несколько долгих мгновений.

Над ними быстро темнело дерево с крестом. Легкий ветерок шевелил зеленой бахромой балдахина над ними. Священный символ, словно оскорбленный совершавшимся под ним ужасом, хотел, казалось, скорее слиться с окружающей тьмой и исчезнуть.

Взгляд моряка случайно упал на дерево. Отрывисто расхохотавшись, он повалился с Жилем на землю и страстно задышал ему в ухо!

— Ты эти бредни брось, моя девочка! Твой Бог то, ведь, я!..

Это показалось ему, должно быть остроумным, потому что он опять грубо засмеялся, повторяя:

— Твой Бог! Да!

 

Сумерки сгущались быстро. Все было кончено. Жиль в сладостной истоме обеими руками очнувшись пошарил кругом, ища тела своего друга. Но на нежное воркование никто не ответил, под руки попадалась лишь голая земля.

Свершив свое гнусное дело, его друг незаметно испарился.

Вскочив на ноги, молодой человек заметил лишь его