Мужчина и еще один мужчина - Анри Деберли

В пещере по стенам висела еще жалкая утварь, до которой еще так недавно своими руками касался убитый. В небольшой тыкве сохранилось еще немного! воды, которую утром, вероятно, он пил. Засохшая корона из листьев валялась на столе подле тыквы. Весь! в слезах моряк не решался даже прикоснуться к этим скромным мелким реликвиям, уже овеянных в глазах, живого той душераздирающей грустью, которую смерть придает вещам, только недавно бывшим в ручках умершего. С наступлением сумерек, они внушала Виктору настоящий ужас, каждая мелочь глядела на него с упреком.

Ночь он провел под деревом. А на утро при одном взгляде на отверстие мрачной пещеры, из которой никогда никто не выйдет, его охватила леденящая дрожь, холодный пот выступил из всех пор его тела и зубы начали стучать, как в сильнейшем пароксизме лихорадки. И он пустился в бегство от этого проклятого места, как человек, преследуемый стаей свирепых волков.

Через двое суток беспрерывной физической муки и нравственных пыток он был уже в окрестностях пика, где они с Жилен жгли когда-то сигнальный огонь. Не на его вершине, а у его подошвы в том месте на берегу, где он впервые после кораблекрушения смастерил для себя и товарища первый этом острове шалаш из древесных ветвей, он попробовал устроиться, но смог пробыть там лишь три дня. На четвертый какая-то неодолимая сила, всегда влекущая преступника к месту его преступления, кратчайшим и самым трудным путем заставила его вернуться к тем роковым местам, откуда он только что бежал в таком паническом ужасе. И он опять был у пещеры. Но перспектива жить в ней опять показалась ему до того страшной, что он опять бежал от её зияющей черной пасти, как от врат самого ада.

Он забрался в чащу, где и проводил теперь ночи, с помощью ножа из пальмовых ветвей опять соорудив себе шалаш на берегу ручья, в котором когда-то, вместо зеркала, любовался собою убитый.

Наставшее дождливое время года с его бурными тропическими ливнями скоро выгнало его и отсюда. Даже под самыми густыми деревьями почва от этих ливней превращалась в непроходимое болото. Палящие лучи солнца затем высушивали ее в какие-нибудь четверть часа. От этого воздух в лесу был, как в душной парной бане, вызывавшей расслабляющий и изнуряющий пот. Весь мокрый от него Виктор засыпал в своем шалаше и вдруг просыпался от сплошного потока, лившего с неба.

Он знал, как убийствен для непривычногочеловека подобный климат и подобная жизнь показалась ему окончательно невыносимо суровой. С каждым днем решимость его не показываться в пещере таяла, и раз вечером, под струями особенно больно хлеставшего его нагое тело дождя, он бежал в неё и считал себя счастливым, что хоть на время избавился от этой пытки ведь, обессиливавшие его мучения на которые он столько времени обрекал себя добровольно, не вернут ему товарища и друга! Но всю эту ночь он, всё-таки, не смог сомкнуть глаза.

По утру он вскочил от страшного смрада. Онвыбежал из пещеры, но на вольном воздухе стояла та же удушливо противная вонь. „Это оттуда от него” — метнулось в его расстроенном мозгу. „Конечно, оттуда! Теперь дождя нет, вот по ветру и несет!” Никакого ветра, однако, не было. Тяжело и тихо парило после ночного ливня. Он бросился на гребень скалы — там тот же невыносимый запах бежал к морю — на всем побережье то же зловоние!..

Он сорвал цветок какой-то лианы, поднес к носу, и лицо его прояснилось. Ну, разумеется, это от этой дряни так противно воняет разлагающимся трупом вовсе не оттуда!.. Со злостью вырвал он лиану с корнем и даже разрыл в этом месте землю, чтобы уничтожить даже мельчайшие корни, а потом с остервенением затоптал ногами это место... Запах вдруг исчез, словно его и не бывало. Потом он послышался и стал душить его опять...

С тех пор этот тяжелый смрад стал его преследовать, как невралгическая боль. Он то всюду бросался ему в нос, то вдруг пропадал, и Виктор вздыхал свободно и глубоко... Когда он поражал его обоняние, он вскрикивал от ужаса, леденившего кровь, терял всякое самообладание, выходил из себя, бегал, как одержимый, защищаясь от этого кошмара наяву первыми попавшимися подруку предметами. Потом почему-то воздух становился совершенно чистым, моряк успокаивался и сам удивлялся тому беспорядку, который он вокруг себя наделал. Его руки, которые уж никак нельзя было назвать нежными, пылали как в огне.

„Не боюсь я его! Пустяки все это! Уж справлюсь я с этим!” — думал он, но в то же время его попытки заглушить смрад, несшийся так далеко от рокового места его преступления, казались ему унизительными по своей глупости и в его представлении вставала ужасная картина разлагающегося трупа, усаженного плотной кучей птиц, растаскивавших по всему острову гниющие внутренности...

„Тем хуже для меня! Это возмездие! Приходится платиться! Конечно, что и говорить, всякому своя судьба! Терпи, брат!” — трагически размышлял он в минуты просветления и хриплым голосом затягивал песню. После этого его одиночество становилось для него настоящей пыткой.

На него напало предчувствие близкой смерти и, чтобы заглушить эту страшную мысль, ему пришло, голову заняться охотой на овец, не для своего пропитания, а для того, чтобы попытаться приручить хоть одну, обзавестись привязанным домашним животным, за отсутствием собаки. Сознание говорило ему, что с помощью западни или капкана этого сделать нельзя, животное надо было поймать живым из стада. „Пойду я без лука, подкрадусь к стаду, выберу овцу послабее и поймаю ее руками за шерсть...” — решил он. Целый месяц он потратил на такую, разумеется, бесплодную охоту. Наконец, он понял, что овцы никогда не подпустят его к себе, и в голове его появилась другая мысль засесть на ветвях густого дерева и, подражая блеянью барашка, приманить к себе стадо. Долго разыскивал он такое дерево, ветви которого были низко над землей и густо покрыты листвой, в которой его было почти незаметно. Наконец, найдя подходящее, он с утра забирался на него и до вечера без устали колотя изо всех сил палкой по дереву, подражал голосом, вместо блеянья, колокольному звону.      .

— Ту-ру-ту-ту-ту! — выводил он беспрерывно, в своем безумии, считая этот манер очень заманчивым для овец и в полной уверенности что они должны подойти на его призыв. Сам в прочем очень остерегался показываться, настолько еще здравогосмысла у