Мужчина и еще один мужчина - Анри Деберли

Напрасно, раздражаясь от мелких мыслей, на мгновения отвлекавших его и мешавших сосредоточиться на самом главном, рылся он в памяти, стараясьвосстановить всю картину катастрофы. Ему вспоминались лишь отдельные моменты, лезли в голову мотивы, граничившие с абсурдом.

Усталость от вчерашней вспышки чувственности, продолжительная бессонница от невыносимой зубной боли, отвращение, с небывалой еще силой охватившее его от самого себя и от Жиля,—да, и от него,— непоколебимо-твердое решение все поставить на карту лишь бы избежать в будущем новогоунизительного падения,— разве все это оправдывало убийство? Ведь, ни одной секунды, даже в моменты самых диких приступов гнева, когда он невыносимо страдал от стыда и горя, не было у него даже мимолетной мысли купить себе нравственное успокоение ценою кровавого насилия...

И как сорвалась эта самая слабая из его стрел, тонкая, как соломинка, в лучшем случае годная лишь для охоты за мелкой птицей?

У него в глазах — это он помнил,— стоял тогда словно какой-то кровавый туман. Он быстро и яростно бросил стрелу на тетиву, почти не глядя и вряд ли приладил ее, как следуй... И вдруг Жильпадает,взмахнув руками, кровавый туман исчезает, а Жиля уже нет!..

Единственно этот туман, застилавший ему все, и помнил несчастный, да еще падение наземь его друга... Как слаба человеческая память, как ограничена возможность познания истинных причин подобного страшного злодеяния!

В своем лихорадочном возбуждении Виктор и не хотел долго искать этих причин. Его теперь угнетало нечто другое.

С наступлением ночи, беззвучной, молчаливой, таинственной, в нем проснулся страх, Он забился в угол хижины и еле дышал от ужаса, временами шевелившего его волосы. Ему ежеминутно казалось, что чьи-то невидимые пальцы тихо перебирают по стенам хижины и ощупью ищут входа и что вот-вот бесшумно откроется дверь и в ней покажется силуэт мертвеца.

Виктор всегда хвастался, что не знает страха, но при полном невежестве немыслим истинный скептицизм. Слишком крепко жило суеверие, подкрепленное бесчисленными легендами, которые ему доводилось слышать. Не основанный на здравом смысле и не просвещенный им инстинкт не мог бороться со страхом. К тому же недаром пятнадцать лет Виктор провел среди неразвитых грубых моряков, почти без исключения страшно суеверных и веривших в привидения. Их рассказы теперь распаляли его воображение. Под гнетом своего тяжкогопреступления и в нервном состоянии своем, теперь он находил вполне возможным, что убийцам являются-их жертвы...

Не раз, этой страшной ночью, заслышав шаги за стеной хижины, он вскакивал, как безумный, всею Тяжестью своего тела и напрягая все силы наваливался на дверь. Когда же уставал от этого напряжения и тихий шорох извне замирал, он успокаивался, и, не слыша ничего подозрительного, валился опять на свою койку тогда глаза его начинали пристально и осторожно всматриваться в непроницаемую тьму словно в ожидании появления тени убитого. Нималейшего колебания воздуха не проникало ниоткуда и все тело его обливалось холодным потом.

Лишь на рассвете несколько улегся его страх, и он задремал беспокойно и тревожно. Он лежал, впившись пальцами в шкуру, под ним подостланную с прерывистым, свистящим дыханием, перемежавшимся стонами, как человек, которого во сне душит страшный кошмар. Вдруг его разбудили какие-то крики. Он вскочил и, выбежав из хижины, остановился, как вкопанный, при виде ужасной картины, заставившей его завыть от ярости. Тучи всевозможных морских птиц с остервенением вились, копошились и дрались, расклевывая труп Жиля. Более счастливые сплошнымпокровом накрыли его тело, другиеиз-подних старались урвать кусок.

Виктор подбежал к стае, и она нехотя отлетела.

Неописуемо страшна была картина, которую представляло теперь мертвое тело Жиля!

От лба до кончика пальцев на ногах вся кожа у него была сорвана. Под бровями зияли две черных дыры. Из разодранного брюшного покрова, как большие черви, во все стороны тянулись брошенные кишки и виден был желудок уже порванный жадными клювами… Глубокое черное отверстие было внизу живота, между бедрами... Но руки почему-то не были тронуты и лежали, как живые.

В ужасе, пригвожденный к месту моряк, покачивая головой и стиснув ее по бабьи, кулаками, молча стоял перед этими бренными останками вчера еще свежего, юного, полного сил тела, в котором билось горячее человеческое сердце. На труп уже слетались теперь рои мух.

Вдруг ноздри его затрепетали, когда легкий утренний ветерок донес до него отвратительное зловоние. Полу задушенный им, он бросился в хижину, но вонь слышалась и там, стояла в носу, так что он должен был сначала попробовать сделать сквозняк, а, когда не помогло это, плотно закрыть все отверстия хижины. Но в духоте она стала еще сильнее.

Виктор старался отогнать от себя ужасный призрак растерзанного трупа и, закрыв рот своей широкой ладонью, стал раздумывать, что теперь предпринять.

Оставить останки Жиля на воздухе дальше не было возможности, скоро нечем было бы дышать во всей долине. Да и не хотел моряк быть игрушкой ночных страхов и как бы узником своего убитого им круга.

„Надо вырыть могилу и закопать его” — решил он. „А на нее поставлю крест такой же, как на том, кого мы тут зарыли, когда устроились тут”.

„Надо зарыть!”— твердил он себе, а к делу приступить не решался. До мозга костей леденила его мысль прикоснуться к этому разлагающемуся смердящему телу, пронимала дрожь непобедимого отвращения.

Стремясь овладеть собой и преодолеть отвращение, он сходил за киркой и вернулся. Пока он ходил новая туча птиц наполовину растаскала по острову внутренности Жиля. Виктор в отчаянии, скрепя сердце подошел к нему и попробовал заступом вырыть яму под ним, не трогая его с места, четыре раза ему удалось удачно вонзить заступ в землю и немного выбрать из-под трупа земли, но в пятый раз кирка вырвалась у него из рук и удар пришелся по бедру мертвеца, послышался явственный хруст раздробленной кости…

Этого Виктор уже вынести не мог.

Сердитоотбросив кирку, он сбегал за своимбольшим кривым ножом нарезал толстых ветвей,связал из них две тяжелых вязанки и все это взвалил на мертвоеЖиля.

А затем, наскоро собрав все, что он мог сразу, в один приемснести с собою, из вещей, находившихся в хижине, он взвалил все это на плечи и, не оборачиваясь, ушел из роковой долины.

В пещере, однако, его ждало другое мучение положительно все дышало Жилем. Хуже того здесь каждый уголок, каждая мелочь говорила об их греховной связи, о долгих днях, проведенных в месте, о темных ночах, когда они здесь предавались иллюзии страсти. Вот здесь, на камнях, на склоне холма всё напоминало ему нежные ласки Жиля, все было полно красноречивой печали и сожалений, что его друга нет