Мужчина и еще один мужчина - Анри Деберли

темную тень, быстро удивлявшуюся тяжелой, кой-то пришибленной поступью. Он шел, опираясь на свою короткую и тяжелую дубину, — в темноте она казалась его третьей ногой, —сильно втянув голову в плечи; на голове, как петуший гребень, при каждом его шаге качались листья его головного убора.

Жиль вернулся в пещеру уже поздней ночью. Странное поведение Виктора никаких серьезных опасений или предчувствия в нем не возбудило. Ослепленный своею неотразимостью, теперь больше, чем когда-либо уверенный в своей неограниченной над ним власти, он объяснял его приход тем, что его друг не мог жить без него. Он самолюбив и ему будет, конечно, стыдно этого эксцесса, нарушение его собственного же запрета, но это опять пройдет... Это просто его очередной каприз...

Много недель не спал Жиль так сладко и спокойно, как в эту ночь. Поев немного, он лег и от сильной усталости почти тотчас же уснул.

С зарёй он был на ногах, на берегу ручья хорошенько вымылся, снова убрал себя свежими цветами и сплетенным из лиан передником. Ещё солнце только что поднималось, когда он разодетый как вакханка, сияющий и бодрый, уже направился к хижине.

Утреннее небо блистало яркой синевой. Духоты ещё не было. Легкий, свежий ветерок нежно ласкал тело, утренние лучи солнца, там и сям перерезанные бесчисленными длинными тенями от деревьев мягко лились на землю, не нагревая ее.

Среди этой напитанной тропическими пряными ароматами атмосферы, среди громкого гама и щебетанья сверкавших, как драгоценные камни, птиц, среди тысяч громадных разноцветных бабочек и золотых мух Жиль чувствовал себя, как возвращающейся домой узник, перед которым, наконец, открылись тяжелый двери его душной темницы. Сердце его трепетало от радости и предвкушения прежнего счастья, которого он был лишен так долго, в теле было бодрое ощущение жизни.

Никогда, быть может, все его существо не было охвачено такой безумной радостью, жизнь не казалась такой упоительно прекрасной, а утро— столь восхитительно блестящим.

Надежда на возврат лучших дней, без тяжких дум, без внутренней борьбы, без мучительных сомнений, в полном согласии и мире со своим другом, окрыляла его и ускоряла его шаг.

И вдруг Виктор с лужайки издали заметил его. На лице его вдруг появилось такое выражение, словно он нечаянно наступил на тлеющий огонь или перед ним появилось какое-нибудь невиданное страшное чудовище. Он разразился страшным ругательством и во всю силу своих легких, приложив, в виде рупора, ладони ко рту, с перекошенными от злобы лицом, крикнул громовым голосом:

— Оставь меня в покое! Слышишь? Нагляделся я на тебя!.. Убирайся, откуда пришел!..

Жиль, с минуту потоптавшись на месте, тряхнул головой и продолжал подходить.

— Да убирайся же, говорю! —в припадке безумного бешенства орал Виктор. — Убирайся сию минуту! Убирайся! — повторил он несколько раз.

Вместо ответа Жиль только ускорил шаги.

Моряк, видимо, собрался на охоту. за его поясом торчали стрелы, в руке у него был лук.

Во мгновение ока стрела была на тетиве, и он туго натянул ее над головой:

— Ты уйдешь, или нет? — крикнул он. — Или я стреляю!

Глаза его метали молнии.

— Нет... — крикнул Жиль.

Стрела скользнула с лука и взвизгнула, Жиль как ребенок в восхищении от ловкого выстрела секунду следил за нею глазами, даже захлопал в ладоши и ринулся на встречу ей со смехом к своему другу от которого был не больше, как в двадцати шагах.

Виктор мгновенно выхватил вторую стрелу и спустил её…

С болезненным стоном Жиль грузно, раскинув руки, ничком повалился на траву...

 

X

 

Сначала ошеломленный моряк долго ходил вокруг распростёртого у его ног бездыханного тела Жиля, полными ужаса глазами поглядывая на него, словно в ожидании какого-то чуда.

Потом он перевернул труп навзничь и вынул вонзившуюся за правым ухом в голову Жиля острую стрелу. Ни малейшего признака жизни он не подавал, и моряк попытался вернуть ее. Сначала он стал поколачивать его руки, затеи растирать его тело, терпеливо и упорно разминая мускулы конечностей. От усилий и страха с лица Виктора крупным каплями лил пот. В то же время он говорил без умолку, самым униженным тоном просил простить его, вздыхаяс сокрушением и тревогой, шепталсамыенежныеслова какие только приходили в его расстроенныймозг.

Мое золотце, Жилльетта!.. Вымолви хоть словечко, умоляю тебя, ответь хоть что-нибудь! Не надо на меня дуться, деточка, не надо бранить!.. Ах, бедные его аза! Боже мой! Что я только наделал! Не последний ли я скот, в самом деле ?..

На коленях ползал он около бездыханного тела, гладил его по щеке, целовал, наклоняясь, ухо, вытирал струившуюся из раны черную кровь.

„Ты, ведь, знаешь, я человек не злой!.. И люблю тебя!“ — бормотал он, давясь душераздирающими рыданиями. „Ну, прости, прости же меня!“

Долго не верил он, что его друг уже мертв, что ничем уже не вернешь ему жизни, не верил, несмотря па восковую бледность лица, начавшую покрывать его черты. „Вполне понятно, что после такого быстраго удара, он должен был потерять сознание!..“— успокаивал он себя.

Когда же сомневаться в смерти его друга больше было нельзя, моряк, наконец, поднялся и, с ужасом устремив взгляд вытаращенных глаз, уставился на лежавший перед ним труп.

Солнце начинало палить землю. Собрав все свое мужество, Виктор взял мертвое тело подмышки и поволок его в тень. Голова мертвеца, мотаясь у его живота, наводила на его такой ужас, что он не мог сделать больше сотни шагов и, выбрав дерево с громадными корнями, стлавшимися по поверхности земли, положил Жиля на них, а сам, в полуобморочном состоянии, поплелся в хижину и заперся там.

Хотя в ней стоял страшно спертый воздух и удушливая жара, здесь Виктор не видел, по крайней мере, окровавленного трупа и потому ему здесь было легче. Под этой легкой крышей, в своих четырех тонких стенах убийца мог на свободе обдумать свое ужасное преступление, наедине со своей совестью обсудить его последствия.

От ужасной жары все живое оцепенело кругом, неодушевленная природа словно тоже вся замерла под невыносимым гнетом палящего зноя, нималейшего движения воздуха не доносилось ни откуда нестерпимым блеском сверкал океан без единой морщинки на веем своем необъятном просторе и с его ближайших берегов не слышно было даже обычного шума прибоя.

Приходили часы. Время было уже далеко за полдень. Солнце начинало склоняться к горизонту.

Виктор, совершенно голый сидел на своем ложе из шкур, кусал в отчаянии руки, временами горько рыдал и все еще не мог понять, как весь этот ужас мог с ним