Мужчина и еще один мужчина - Анри Деберли

его в полном одиночестве на этом пустынном острове, с утра до вечера в созерцании бесконечных волн океана, непроходимых зарослей и скал, снедаемого томительной скукой и чувственностью, чтобы отчастипонять его состояние. Он был слишком недальновиден, чтобы понять случившееся с ним несчастие, почему на его голову свалилась эта беда и винил во всем одного себя: он не умел крепко привязать к себе друга, не был достаточно хитер, чтобы не допустить до такого крупного разрыва. Как он был близок от него, и в то же время как недоступен. И в душе Жиля все еще жила смутная надежда, что это со временем само собою изменится, все пойдет по-старому.

Жиль существовал теперь как бы вне времени и пространства. По утрам, иногда до зари, иногда довольно поздно он спускался к расселине скалы, куда Виктор клал условленную дичь, которую тот приносил, очевидно, по ночам. Подкарауливать Виктора, Жиль, однако, остерегался. Пожаловаться на недостаток мяса он не мог; оно всегда оказывалось в количестве достаточном для двоих и, чтобы оно непортилось от жары, Жиль приготовлял его с утра. Это было почти единственным его занятием до самого вечера. Весь долгий день ему положительно нечембыло заполнить. Иногда он ходил за водой и за фруктами, мел свою темную конуру и бегал к ручью выкупаться, опасаясь, в случае прихода Виктора, показаться ему в непривлекательном грязном после стряпни виде. Кроме этого, все его остальное время уходило на ленивое ожидание чего-то и на полненые горечи размышления.

Шатался он по зарослям и склонам оврагов, по берегам ручья, лежал целыми часами под густой тенью деревьев, либо на морском берегу и буквально целые дни, за исключением дождливых, проводил под открытым небом. Пещера стала ему теперь ненавистной, столь же противной, как прежде казалась уютной и милой. Слишком свежи еще были воспоминания о недавних бурных переживаниях с Виктором, слишком все напоминало об их совместной жизни.

На ночь он, правда, возвращался в пещеру, но сильно мучился бессонницейи иногда, проснувшись еще до свету и зная, что не в состоянии будет сомкнуть больше глаз, уходил бродить по острову на целый день. Восход солнца заставал его где-нибудь приткнувшимся на траве и даже сквозь густую листву уже жгучие лучи его высушивали на нем обильную росу.

Мысль о Викторе неотступно преследовала его.

Иногда, в чутком и непродолжительном сне, когда он о нем не думал, вспоминалась ему родная страна и соседние друг с другом знакомые ему её области, где его оплакивали дорогие существа. Тогда, словно человек, потерявшей зрение, стоя перед окном, вспоминающий о дневном свете, он в мечтах стремилсяк этим милым образам. Он видел, что морерасстилается у самых его ног и игры его волн беспредельно широкое пространство его, его прибой, крики буревестников и крепкий соленый воздух рождали в нем сильную, но скоро почему-то, утихавшую затем тревогу. Море не имело теперьпрежнего обаяния, не манило, не напоминало об одиночестве… Потускнели и потеряли свою жизненностьмилые тени, когда-то встававшие из-за его горизонта, образы любимых когда-то существ, которые он сознательно и давно отгонял от себя. Тогда эти тени стояли перед ним, как живые, он видел их платье знакомую поступь, лица, прическу, теперь это были, далекие фантомы, без лиц, без деталей, какие-то отвлечённые представления...

Сердце его уже не разрывалось от горя, что он их больше не увидит, в нем потухла всякая надежда когда-либо встретить их. Сам себя он считал погибшим для них. Горе, вызываемое этими абстрактными представлениями, не затрагивая сердца, переживалось лишь умом.

Вот почему оно не было продолжительным, хотя и выражалось в сокрушенных, полных отчаяния вздохах. Теперь дорогие его сердцу когда-то существа вспоминались все реже и лишь мельком, чаще всего их прелестны я образа заслонялись в этой испорченной душе одним низким полу-животным чувствомнеудовлетворённой похоти.Грязные представления, властно доминируя над всем чистым, что еще оставалось в изгаженном пороком существе, не давали ему покоя словномстительныедухи, требовавшие возмездия за временное пренебрежение ими. С небывалой силой охватывали они этого несчастного как покинутую любовником женщину, и он ощущалдо мозга и костей проникавший его ужас и безумныйстрах. Океан катил перед ним свои бесконечные волны, наводя невероятную тоску, свинцовое небо точно давило его мозг бессовестной печалью. Кругом, куда не поглядишь — ни живой души!..

„Словно зачумлённый!” — мелькало у него. „Скоро меня не станет, и ни одна живая душа не примет моего последнего вздоха, не закроет мне глаз! Виктор не вернется, ему дела нет до меня, его решение твердо, его упорное молчание лучше всего это доказывает. И с каждым днем его решимость крепнет... а что же мне делать без него? На этом клочке земли, я, как чумной в строгом карантине, в плену и от этого одиночества и тоски здесь и умру!”…

Упадок его духовных сил был такой, что о самом себе, о своей смерти он думал совершенно равнодушно, без возмущения и протеста...

И, странное дело, Виктор стал ему казаться красавцем! Память ли ему изменяла или развратные воспоминания заслоняли его настоящий образ? Его рыжеволосое одутловатое лицо с грубыми чертами, крохотные глазки, косматая грудь и волосатые члены — все казалось Жилю теперь не только прекрасным, но и желанным. С какой страстью прижался бы он теперь к этой мускулистой груди, с какой доверчивостью, как солдат в старину на свой щит, оперся бы на нее!..

Мысленно Жиль представлял себе его удивительно жилистые, как у гориллы длинные руки и в мечтах его их мощные объятия становились еще крепче, еще желаннее!..

Особенно часто вспоминался Жилю его рот, точь-в-точь такой, какой мы видим на рисунках, воспроизводящих пещерногодоисторического человека. Словно высшее наслаждение, рисовались в его развратном воображении эти громадные губы, присасывавшиеся к его губам...

Растянувшись на склоне холма или в степи на траве, он горько плакал от жгучих воспоминаний об этих страстных поцелуях, мысленно, как страстная женщина любимым устам, наделяя эту громадную пасть самыми ласкательными, самыми нежными называниями... Ему недоставало всего существа его друга, но больше всего он томился по его поцелуям.К ним он тянулся, как скованный узник в муках жажды как ковшу освежающей влаги... Иногда его охватывалокакое-то чувственное безумие, страстное исступление и он чувствовал, что уста самой горячо любимой женщины никогда не волновали его больше, не влекли его к себе сильнее, чем эти громадные мужские губы…

Не трудно угадать, в чем он находил утешение, чем разрешалось это безумие: оно завершалось искусственно вызванным половым оргазмом, словно одержимого, повергавшим его наземь повсюду...

Иногда, вместо одного Виктора, он ему грезился в