Мужчина и еще один мужчина - Анри Деберли

десятках образов, на мягких диванах, на низеньких пуфах, среди роскошной обстановки, под ярким огнем электрических ламп. Окружающее тогда пропадало, острова больше не существовало. Жиль в женской платье, в большом парике цвета спелой ржи, обрамлявшем его жеманные черты лица, будто повелевал в этом дворце. На шее у него — драгоценный кулон, все пальцы унизаны сверкающими кольцами, в правой его руке— красная роза перед ним, на коленях, с мольбой и страхом в глазах—любовник. Жиль гордо молчит, а тот страдает. Жиль в наказание то больно щиплет его, то бьет по лицу цветком... Кончались такие грезы всегда тем, что Жиль первым оканчивал забаву. Потребность уступать была слишком глубоко и прочно заложена в его характере, его опьяняло гнусное подчинение охватывал восторг женщины, достигающий своей кульминационной точки напряжения в тот момент, когда её любовник с наслаждением награждает ее сквозь белье звучными полновесными ударами по бедрам... Любовник этот в грязных мечтах Жиля превращался вдруг в Виктора.

Иногда, впрочем, в молодом человеке происходила внезапная реакция, длившаясяправда очень недолго.

Он вдруг чувствовал стыд от всей своей жизни в нем начинала шевелиться совесть и, рискуя солнечным ударом, он с обнаженной головой вдруг останавливался как вкопанный и долго стоял так с затихшим похолодевшем сердцем увидав перед собою впереди бездну порока и грязи, в которую упал.

Был однажды с ним случай, повергший его в изумление, приковавший его к месту и до глубины его потрясший.

Проходя однажды мимо одного дерева, он вдруг заметил, что две ветви его, по прихоти природы, сплелись в явственное изображение креста. Фоном ему служила плотная стена листвы, сверху спускавшаяся ввиде короткой зеленой бахромы так, что все дерево с крестом чрезвычайно напоминало балдахин над святым престолом. Пораженный этой необычайной игрой природы и растроганный этим странным феноменом, Жиль не мог оторвать от дерева своих робких взглядов; это чудесное явление напомнило ему в юности слышанный рассказ, как некий грешник видел раз такое же на рогах большого оленя.

Надо себе представить, что это чудесное видение удивительно совпало с пароксизмом горячих угрызений совести, охвативших в данный момент Жиля, чтобы понять, что первым его побуждением было бежать, куда глаза глядят, от страха. Но вместо этого он бросился наземь в религиозном экстазе, повторяя знакомые с детства полузабытые им молитвы.

Воспитанному в глубоко религиозной семье, ему никогда еще не приходилось бывать в таких жизненных испытаниях, когда ему пришлось бы сомневаться в существовании Бога и, хотя в сущность своей веры он не имел случая выдумывать и проверять ее силу, если она случайно подверглась бы испытанно, он знал, что она вспыхнет в нем с непреодолимой силой. Эта вера была если так можно выразиться, его духовным хлебом, который ему надлежало вкусить лишь перед последним моментом своей жизни. Ведьв предсмертный час несчастные люди им питаются.

Только при таком душевном переломе, когда на человека нападает беспросветное отчаяние в чуткихсердцах является восторженное стремление, к богу которым теперь был охвачен Жиль.

По мере того, как все горячее и проникновеннее становилась его молитва без слов, изливавшаяся из глубоко-скорбной души, обличительный душевный вопль и жаркие обеты, его покаянные слезы, казалось омывали какую-то липкую грязь и на истомленное сердце падает целительная, освежающая роса.

Он не вытирал слез, струившихся по его лицумолитвенного умиления; ведь, и на ланитах распятогоон видел кровавые пятна, вызванные его преступлениями…

Нашлась и воля, и решимость принести искренне раскаяние в своих преступлениях и грехе и теперь о был готов вынести за них любое наказание. Мысль об искупительной за свою мерзость жертве встретил он с восторгом, и всем своим обновленным существом шел ей навстречу.

Вечером, в пещере, он долго не мог уснуть. Его давил кошмарный ужас перед ожидающими его мучениями ада. С наступлением темноты, в глухой тишине ночной природы, его объял невероятный страх.

Сквозь закрытые веки мелькали языки адского пламени, на которых корчились тела падших и преступивших закон природы, дьявольски безобразные, отвратительные образы демонов, громко хуливших Бога и Его церковь...

Полулежа на своих шкурах и подперев голову рукой, Жиль только теперь, освеженный молитвой, начинал прозревать, какую преступную жизнь вел до сих пор, как глубоко заблуждался, в какую пучину вверг свое опозоренное тело, свой глубоко несчастный дух..., каким беспредельным пространством отделен он от того, кто одним своим словом дарованной ему свыше благодати мог разрешить его от греха...

Отныне нет ему надежды на помощь людскую! Он воочию видел перед собою, у входа в пещеру свой собственный скелет, как и тот, что он с Виктором уложил в могилу, на этом проклятом острове. Душа ш идет в ад, с этого самого позорного ложа возьмут её тёмные, злые силы из бездыханного тела...

И до страшнее всего было то, что ему явственно слышался злобный смех одного из этих мрачных духов, в источник его наслаждений при жизни, в обесчещенную им часть тела уже вдвигавшего неугасимый мучительный вечный огонь. А его мрачный голос над ухом шептал: „Свою чувственность ты лелеял всю жизнь и досыта натешился ею — за неё ты будешь казан, миллионы земных веков будешь мучим невыносимой казнью“. „Кайся!— гремел тот же голос — Кайся“!..

Да, лишь искреннее раскаяние могло спасти его!

Но мог ли бы он быть уверенным, что оно будет полным и, следовательно, искупительным?Мгновениями, в моменты просветлённого сознания, перед ним вставал Вопрос, верит ли он в спасительность своего раскаяния и сомнение — это больше всего угнетало его. Он страдал бы меньше, если бы был уверен в прощении.

„Во мне говорит лишь страх перед муками, а не истинная любовь к Богу“—думалось ему.— „Если бы я действительно любил Его, всякое наказание, всякая мука показались бы мне справедливыми, всякое возмездие достойным моего греха и мучился бы я лишь от того оскорбления, которое своей скверной нанес своему образу и подобию Божьему... Я не чту Бога, как. следует,“—повторял он.— „И способен ли я почитать Его“?..

Понурив голову, корчась в слезах от невыносимой душевной пытки на своем ложе, он в сотый раз искал утешения в святых словах молитв, борясь с отчаянием, недостойным истинно верующего человека.

Но из каждого слова молитвы на него дышало адское пламя, до мозга костей проникал непрерывный леденящий ужас.

Так провел он всю ночь в отчаянии и молитве, в переходах от горячей веры в Божью благодать к неверию в возможность раскаяния и получения прощения...      

Когда небо стало уже бледнеть на востоке, он вышел из пещеры, вышел в долину как жаждущий в пустыне к источнику,