Мужчина и еще один мужчина - Анри Деберли

Виктор скосил глаза на миску с супомпотомпоглядел на согнутый стебель желтевшего листа, напомнивший ему почему-то согнутую позу Жиля в углу.Кончиком этого перистоголиста он слегка коснулсяголого затылка своего друга и пощекотал его.Жиль вздрогнул, но головы не поднял.Заглушенные сдерживаемые всхлипыванияперешли в явственное рыдание.

— Да чего ты это нюнить вздумал? —повторил Виктор, стараясь грубоватым тоном скрыть свое волнение.

— Оставь же, оставь меня! — в истерическом отчаянии крикнул молодой человек.

Матрос встал, подошел и тронул его за плечо. Жиль попытался сбросить его руку, отмахивался от него и наконец, перестал рыдать. Минуту спустя не было на свете ни одного мужского человеческого существа, больше похожего на женщину, чем Жиль де Бурбарре и ни одного более горячего любовника, чем корабельный плотник Виктор Луша.

Перепутались их волосы от тесных объятий. Как более женственная сторона, Жиль все еще плакал, его любовник, как более сильный, осушал его слезы своей бородой, а иногда поцелуями... Оба, под властью томительно-сладкого предвкушения чувственного экстаза, охваченные одною и тою же жгучей похотью, и страстными образами, дрожали от нетерпения, сгорали от неудовлетворенных желаний, возможно дольше стараясь продлить трепет ожидания... Сплетенные члены их страстно прижимались друг к другу, руки ласкали тело, обнимали, боролись... В полной тьме мрачной пещеры они собирались повторитьотвратительные сцены своего медового месяца...

— Как ты меня мучал! —шептал Жиль. —Представь себе, ведь, я думал, ты это серьезно... А я! тебя так люблю!..— вздохнул он меж двумя горячими поцелуями. И он был искренен в ту минуту, он, действительно, глубоко страдал.

Виктор терял голову... Животная чувственность требовала исхода...

— Я люблю, люблю тебя безумно!.. —повторял Жиль, замирая от жгучего наслаждения...

Если бы этот несчастный человек мог в ту минуту представить себе хоть отдаленно весь ужас и отвращение, которые от этой безумной ночи овладеют его любовником завтра!

Моряк, действительно, исчез неслышно пещеры еще перед утренней зарей.

В обычный час Жиль пошел к нему на поляну, но там никого не было. Подождав немного, и вернувшись в пещеру, молодой человек еще раз, уже около полудня, вернулся к постройке: никого! Он кричал и звал Виктора, но ему отвечало лишь эхо. Виктор вернулся довольно поздно, съел целую половину громадной жареной птицы и растянулся на шкурах не удостоив Жиля ни одним взглядом, не подняв даже на него глаз, горевших каким-то мрачнымжестким огнем.

Жиль снова почувствовал себя уязвленным, и недавняя тревога зашевелилась в нем с прежней силой. Целый этот день он не мог найти себе места от неё, а ночью фантазия его разыгралась невероятно. Сон под утро на время успокоил его, но, разумеется не мог прогнать его страха.

Рано утром Виктора опять уже не было в пещере. Тревога росла. Но, странное дело, слез на этот раз у Жиля не было. В сердце упорно теплилась какая-то искорка надежды. Даже в моменты самогоострогобеспокойства он в глубине души был уверен, что и на этот раз все кончится благополучно. Воспоминания об одержанной над Виктором победе как бы затмевали собою болезненное впечатление от резких и грубых слов, что он от него слышал. Сознание своего превосходства над товарищем и своей неотразимости было столь сильно, что заслоняло от него их настоящий смысл. Как всякая горячо любимая женщина, даже оскорбленная действием со стороны своего пылкого любовника, зная его любовь и характер, не считается с самыми резкими вспышками его гнева, так и Жиль уверял себя, что вернет к себе прежние отношения своего друга, стоит лишь выдумать какой-нибудь удачный и ловкий маневр. И непокорный опять будет у его ног. Ведь, вспыхнет же опять его чувственность, а мучительная невозможность удовлетворить ее рано или поздно заставит Виктора к нему вернуться и добиваться прежних отношений. Как можно было допустить хоть малейшее предположение чтобы столь порабощенный страстью человек мог пренебречь его близостью и доступностью.

„Подождем — увидим!.. Придется потерпеть! Ведь он мужчина!“ — в нервном возбуждении повторял Жиль и вдруг возмутился: „Мужчина! У него свои прихоти, почему же и мне не иметь своих!.. Если он воображает, что при первом намеке на раскаяние я открою ему объятья и с готовностью пойду ему навстречу, он глубоко ошибается!“ Какое неотделимое кокетство пустит он в ход, каких выразительных доказательств искреннего раскаяния потребует от него прежде, чем простить его!..

Как был бы он изумлен и до глубины души задет, если бы мог узнать, что происходит в душе его друга! Угрызения совести у того на этот раз были до такой степени болезненно-остры, что он с наслаждением подверг бы себя самым мучительным истязаниям; возврат к прежнему, его последнее падение приводило его в большее бешенство и глубже оскорбляли его сознание, чем все предыдущие случаи его чувствительной слабости.

Последний грех его ясно доказал ему, как призрачно слаба была его воля, как его собственная личность, которую он привык уважать, в руках позорной страсти становилась смешной марионеткой. Его ярость по силе можно было, пожалуй, сравнить с самобичеванием монаха, не смотря на самое твердое намерение воздерживаться от греховной привычки молодости, не удержавшегося и преступившего свой зарок. И как такой оступившийся монах, он чувствовал отвращение от своей слабости, так же сурово распиная себя, так же жаждал продолжительного и строгогонаказания. И хуже-всего было то, что он не был уверен в полной искренности своего раскаяния в душе трусил перед будущим искушением.

Единственно надежным средством избежать соблазна, он считалтеперь вовсе не разговаривать Жилем и возможно больше от него отдаляться. Хотячувственность его как будто и успокоилась, нокто может поручиться за дальнейшее? Те последние наслаждения, которые суровая судьба дала ему возможность вкусить в этом полном одиночестве после несколько месяцев чувствительного безумия достаточно, казалось ему, опротивели, чтобы опять их желать, но кто знает?

Глядя, как он бесцельно слонялся теперь по морскому берегу, то блуждая по лабиринту сухих оврагов, где была хоть какая-нибудь тень, бродил лесам и кустарникам, то присаживаясь и засыпая на голой земле, то целые часы проводя за каким-нибудь пустяковым занятием, всякий посторонний человек непременносчел бы его за полоумного бездомного бродягу, гонимого с места на место невероятной скукой.

Иногда, раздраженный отсутствием осмысленногопривычного труда он, словно ужаленный, на рассвете выбегал из пещеры и с радостью спешил на постройку, но охота скорее окончить ее проходила боязнь встречи с Жилем гнала его из долины, и он бежал куда глаза глядят подальше от кошмара, душившего его в пещере.

Такое одичалое состояние в таком экспансивном человеке, как он, не могло