Мужчина и еще один мужчина - Анри Деберли

Но наступил полдень, день уже склонялся к вечеру, а Виктор и не думал нарушать свое мрачное молчание. Взгляд его был сух и сосредоточенно-суров. Ласковая, тихая ночь тоже не смягчила его настроения. Он не вздыхал, как обычно, в минуты волнения, не сердился. Он о чем-то серьезно думал. Когда молодой человек увидел его с поникшей головой, погруженный в думу на пороге их темной пещеры, его охватило беспокойство, в душу закралось зловещее предчувствие. Что могло значить это упорное нежелание говорить с ним, эти мрачные складки на его лбу?..

Не выдержав, Жиль попытался сделать первый заговорил с Виктором. Но тот грубо осадил его. Эта неудача и испугала, и раздражила Жиля. Многих терпеливых и тонко задуманных уловок стоилоему вызвать на лице того двух мысленноснисходительную улыбку, но большего он так и не добился.

Настроение моряка окончательно испортилось.На утро, когда он собрался на работу, он снова былв самом скверном состоянии духа. В следующие дни оностало чрезвычайно неровным, и он то замыкался на весь день в угрюмом молчании, то без умолку болтал с особенно блестевшими глазами, в голосе слышалась прежняя страстная дрожь, во взглядах мелькали искры нежности. Сначала Жиля задевала за живое и беспокоила эта причудливая смена настроений, потом он к ней привык и перестал обращать на нее внимание. Для него это было непонятно, а, между тем, это мы видим во всякой любовной связи, когда с любви слетают цветы, линяют её яркие краски, и она начинает остывать. И если на его месте женщина стала бы тосковать и плакать, он настолько был, всё-таки опытен в мужской страсти к лицу своего же пола, что мог довольно хладнокровно, хотя к не без некоторой внутренней боли, относиться к подобным шероховатостям характера своего любовника. Ведь и в любви к женщинам он часто тоже был неровен, непостоянен и переживал смену самых неожиданных настроений.

Но одно больше всего и серьезнее тревожило и пугало Жиля каждый раз и даже не столько пугало, сколько огорчало. Виктор, даже в минуты интимной близости перестал быть с ним по-прежнему нежным и не обращался уже с ним, как с женщиной. Этим он портил Жилю большую часть чувственного наслаждения, это не только искажало его сокровенную мечту, но и уничтожало те хрупкие иллюзии, что связаны были у него с мягким женским окончанием его имени.

Моряк перестал звать его Жилльеттой, а ему казалось, что мужское имя его грубо диссонирует с установившимися любовными отношениями между ними, их оскорбляет и расхолаживает. Без всякого, впрочем, желания его обидеть, Виктор обращался с ним теперь без всяких деликатности и нежничанья.

— Умоляю тебя, зови же меня по-прежнему Жилльеттой — шептал он нежно моряку.

— Хорошо!—ворчал тот. — Ну, Жилльетта!..

— А теперь: дорогая моя любовница!.. — подсказывал Жиль.

— Дорогая любовница! — послушно повторял парень.

Жиль млел от восторга при этой выклянченной ласки, но через несколько минут его друг опять переходил на Жиля и, если тот останавливал его:

— Ах черт меня совсем возьми!—смущался он. — А ведь и верно! Позабыл! Честное слово позабыл! Ну не дуйся! Голова у меня как решето. Трудно упомнить всякие фигли мигли.

На самом же деле подсознательное предчувствие не обманывало Жиля в душе его товарища-любовника шла ежедневная постоянная, упорная и суровая борьба, с каждым днем становившаяся всё ожесточеннее и определено отражавшаяся на отношениях к своей „дорогой любовнице“.

Чувственное безумие, некогда его охватившее, толкнуло его в объятия Жиля и привело его к этой противоестественной грязной связи. Тогда он в этом нуждался и миловидное существо с изящными членами и гладкими чертами лица возбуждало в нем восхищение будило в нем животное чувство. Да и его лукавый товарищ, быстро и в совершенстве усвоивший все женские повадки и манеры, скоро увлек его приемами чувственной испорченности и извращённого вкуса. Потом эта бурная страсть в нем несколько улеглась и начал вступать в свои права рассудок. Временами у него наступала реакция, но во время той сцены, когда побитый им Жиль плакал у него на груди и ему же пришлось утешать его, его властно захватило бурное желание обладать таким изящным и женственно-искушающим телом. В конце концов, после немногих часовбезотчётного наслаждения им, всё-таки, неминуемо должно было наступать пресыщение. Виктор сознавал его еще смутно и явно его не высказывал. Но уже в совете Жилю сделать себе юбку сказывался первый признак этого тайного пресыщения и бессознательное стремление чем-нибудь подогреть свой остывающий чувственный пыл.

А теперь, когда в сердце его, рядом с шевельнувшимся и начавшим победоносно поглощать чувственность стыдом, стало просыпаться и отвращение от самого себя, нравственная пытка начала становиться невыносимой для этой бесхитростнойпрямолинейной натуры. Хотя, по многим соображениям, ни один рассудительный человек не решился бы бросить в него камнем осуждения, сам Виктор, как человек простой и ограниченный, был, разумеется, далек от подобных психических тонкостей. Его просто осуждала совесть кроме того, он был напичкан всякого рода предубеждениями и предрассудками. В их числе было, конечно, и инстинктивная слепая ненависть и омерзение к человеческим порокамизвращенной чувственности и то, что он как раз в этом и согрешил, делало его глубоко несчастным. В сущности, это было даже не столько самоосуждением, сколько простой реакцией. И было бы тщетно взывать к его благоразумию, чтобы ослабить её интенсивность. То, что наука считает известной аномалией, простой народ клеймит возмутительной нечистоплотностью и оплакивает, как великий грех.

На задворках своего родного города и во врем совместного купанья, и Виктор в молодости имел такие связи с мальчишками, о которых шла молва, что они продаются развратникам, или идут на это по собственной охоте. Какими только унизительными кличками их ни награждали за это!.. Их товарищи отворачивались от них или на панелях открыто кричали или вслед: „педе!“ И теперь это грязное слово отчётливо звучало в ушах бедного моряка. „И я таков же!“ — с горечью думалось ему. Вернется он на родину с таким же, как и эти несчастные, позорным клеймом на лбу, с этим позорным словом! И вдруг дети узнают об этом! Эта перспектива его особенно угнетала... Как к их матери в минуты подобного отчаяния и таких угнетавших мыслей, так и к ним он чувствовал такую безграничную любовь, что не редко самыепустяковые мелочи в его воспоминаниях вызывали приступы слез... А воспоминания, как назойливые мухи своими цепкими лапками, безустанно шевелились в мозгу и добирались до глубины сердца. И насколько детские образы были чисты и кристально прозрачны,