Мужчина и еще один мужчина - Анри Деберли

Взглянув на него, никому и в голову не пришло бы, что он может понравиться женщине или кто-нибудь может им увлечься: это было бы смешно, было бы грубой профанацией представления о человеческой привлекательности. Между тем, здесь, на этом пустом острове он являлся полновластным властелином, единственным оплотом во всех невзгодах, единственным прибежищем и покровителем слабого Жиля.

Он был требователен, зато и предусмотрителен, ворчал и ругался, но и один заботился о пропитании обоих, мог даже давать волю рукам, будучи в то же время верной нянькой Жиля. Лишь благодаря ему, Жиль мог почти нечувствительно переносить все невзгоды и тяготы этой отшельнической жизни.

Становятся, поэтому, понятными и отчасти извинительными отношения к нему молодого человека: вспышки страсти его медленно и разрушительно действовали на слабую волю Жиля. Вполне естественно, что измученный лишениями, запуганный нередко суровым и грубым обращением с ним Виктора, охваченный нечистыми мыслями и похотливыми желаниями переходя от страха к любовной истоме, он потерялпоследнюю тень самостоятельности и как бы растворился в личности мужественного моряка.

Когда он привлек Жиля на грудь, Дрожав, от страсти руками начал обнимать его и целовать, у него с сердца словно скатился громадный камень,в глубине души он почувствовал себя на верху блаженства. В ту минуту он был готов на все, чего быот него не захотел Виктор. Ни одной мысли о границе того, чего от него добивался его товарищ, даже не мелькнуло в его отуманенной ласками голове. Ему лишь казалось, что он всем своим существом, всей жизнью обязан Виктору и что тот имел неоспоримое право распоряжаться всем его телом по правусильного, ежедневно спасавшего его от гибели.

И лишь после того, как он лежа на траве, подлевздыхавшегоот удовлетворения постыдным актом товарища и охватив его за шею рукой, осознал совершившееся, он нашел это восхитительным, полным ни с чем несравнимого наслаждения!.. Выше и лучше всего, что ему пришлось до сих пор испытывать с женщинами по мощности и интенсивности ощущение, как звук большого оркестра, сравнительно со слабым нотами единственной флейты...

На эго наслаждение реагировала вся его нервна система, от него трепетало все тело и чувственная страсть, без малейшего участия воображения, нашла мгновенное сладостное удовлетворение и выход...

„Это — результат моего слишком продолжительного воздержания...” — прежде всего мелькнуло у него. Но разве это одно вызвало в нем вспыхнувшую вместо прежних мучительных переживаний, развратную любовь, занявшую с этого момента и во все последующие недели доминирующее положение во всех отношениях к Виктору? Неужели лишь одним неудовлетворенным половым голодом объяснялись его соблазнительные позы, которыми он стал дразнить чувственность своего товарища и горячие ласки, которые он стал ему расточать? Все его приемы раба, или, вернее, покорной одалиски?

А между тем, он жадно стремился теперь к парализовавшим его члены грубым объятиям могучей мускулатуры Виктора, к жарким поцелуям, которыми тот осыпал все его тело...

Чем настойчивее и чаще требовал его ласк Виктор, чем грубее с ним обращался, тем удовлетворёнее чувствовал себя Жиль, тем больше был счастлив, что смог дать почувствовать свою женскую слабость.

Теперь он уже постоянно на шее носил ожерелье из раковин, а на голове венок, беспрестанно бегал к даровому зеркалу — тихой заводи ручья и даже слегка подводил углем ресницы, чтобы придать больше выразительности страстному огню, блестевшему в его глазах, подчеркнуть вызывающее бесстыдство своих взглядов.

Над смешной стороной подобного кокетства и забот о своем „туалете” он не задумывался. Единственно, о чем он беспокоился, — как бы не показаться Виктору в непривлекательном виде.

И он великолепно добился своего.

За все пятнадцать лет своей кочевой и полной лишений и приключений жизни Виктор, в сущности, знал только самых отталкивающих женщин грязных и дешевых публичных домов и знаком, поэтому, был лишь с грубой, чисто физиологической стороной животной любви. Исключением, конечно, была его жена. Но, как и у всех женщин её круга, существ запуганных и забитых, обремененных бесчисленными заботами, лежащими на их плечах вовремяотсутствия мужей, и у неё, разумеется, не было никакой охоты и даже возможности во время редких побывок мужа еще заниматься с ним кокетством или играть роль верной во всех отношениях слуги надо было кормить голодные рты. И Виктор всегда видел ее неприглядно одетой, без намека на попытку костюмом или хотя бы прической понравиться ему.

Между тем усилия, употребляемые для этого Жилем, льстили его грубому самолюбию.

В особенности цену им в его глазах придавало его благородное происхождение. Предубеждения против людей высшегосоциального круга и положения, классовая ненависть были чрезвычайно остры у этого коммуниста матроса. И, тая в душе обиду за свое простое происхождение, он в то же время гордился тем, что в полного своего раба превратил молодого дворянина. Затем особенное чарующее раздражающее его желания, впечатление на него производило его нагое, изящно сложенное, гибкое разукрашенное цветами тело. Нежная его кожапокрылась загаром, и сытая жизнь на вольном воздухе округлила линии его туловища, без единого на ней волоска. Его круглые щеки, безусое и безбородое лицо застенчивый и сладострастным взглядом большихчерных глаз, с большим, но приятным ртом, густой румянец, порою заливавший все лицо до самой шеи черные, как смоль, падавшие на лоб и доходившие до плеч волосы, кокетливо перевязанные лианой— весь этот облик раздражал чувственность моряка до чрезвычайности.

Когда этот источник чувственных его наслаждений шел перед ним, в глазах моряка он не был ни мужчиной, ни женщиной, хотя некоторые очертания его тела несомненно чем-то напоминали последнюю. Сквозь цветочный убор видна была, конечно и мускулатура мужчины, но Виктору это не было важно. Самое восхитительное было в том, что у него теперь под рукой всегда к его услугам было живое существо, которое можно было сколько угодно тискать в руках и в объятиях которого, после утомительного труда и удовлетворенных желаний, отдыхать в волю на стогедушистого сена.

И это удовлетворение своей страсти он получал даром: Жиль всю нежность и ласку, на которую был способен, отдавал ему с радостью и по первому его желанию. Вместо того, чтобы в страстной тоске, в бешенстве неудовлетворенных желаний кусать себе руки, бесплодно бросать по пустынным лесам и в беспредельное море слова любовных призывов, у Виктора был теперь человек, на ухо которому он мог шептать свои безумные и грубые признания в своеобразной животной любви.

Наконец, после „медовогомесяца “, жизнь их снова вошла в колею. Виктор снова вернулся к своей постройке, с каждым днем