Мужчина и еще один мужчина - Анри Деберли

С этой волшебно-прекрасной, тихой, удивительно ясной лунной ночи с крупными бриллиантами звезд на темном небе настроение Виктора совершенно неожиданно и резко изменилось. Словно, кто подменил Жилю его товарища.

Теперь Жиль не видел его иначе, как мрачным озабоченным. Он ни о чем не говорил с Жилем, кромесамогонеобходимого, да и то больше с нетерпением подергиваясь или мимикой дополняя скупо роняемые слова. Всякое неожиданное появление Жиля на постройке, видимо, приводило его в большое смущение...

И весь пыл, все рвете к работе у моряка словно Испарилось. После нескольких минут вялой работы, Несчастный со вздохом бросал топор или заступ и целыми часами, словно колода, лежал почти без движения, переменяя позу лишь для того, чтобы переползти в тень, когда жгучие отвесные лучи солнца начинали слишком припекать его.

Порой, стиснув зубы, он рычал, как зверь, и, будто встряхиваясь, с удвоенной силой и злобой принимался за работу. Дождем сыпались тогда кругом щепки, топор летал, как бешенный в его руке, одна за другой из земли вырастали сваи будущего жилища, но через полчаса, он, как сноп, весь обливаясь потом с хрипом в груди, бессильно задыхаясь, падал навзничь и лежал, как мертвый.

Обычно, если он выходил на охоту, ни одна стрела его не пропадала даром. Но сколько теперь птиц и четвероногих, которых он подпускал на выстрел, ускользали от него по его невнимательности или рассеянности прежде, чем он, наконец, настолько овладевал собою, чтобы убить что-нибудь из своего не знавшего промаха лука. В самую лютую жару он шатался по острову, напоминая собою человека, снедаемого какою-то внутренней мучительной болью намеренно физически утомляющего себя до крайности, чтобы усталостью заглушить свою душевную муку. Для него не было тогда никаких препятствий,которые могли бы задержать его в этих беспрерывных странствованиях, где он рисковал получить солнечный удар. Порой он бросался во встречные, преграждавшие ему путь ручьи, переходил их вброд по шею, одновременно утоляя жажду и освежая свое разгоряченное тело.

Есть ли на светекакое-либо другое более относительное, более растяжимое понятие, чем чувство человеческого благополучия и благоденствия?

Чем больше Виктор в своих, полных лишения скитаниях по острову должен был изыскивать средства к поддержанию жизни, тем меньше мысль об этой необходимости могла овладеть им всецело и надолго!

Он проклинал, плакал от неудач, умилялся, но и этих душевных эмоциях воля не принимала заметного участия. Главной задачей его было чем-нибудь утолить голод и, чем можно, скрасить условия своей жизни, безнадежное будущее которой делало его вдвойне несчастным.

Если судьба оставшейся на родине жены и детейбеспокоила его, то достаточно было ему сравнить их судьбу со своею незавидной долею, чтобы весь ужас последней показался ему бесконечно мрачнее, и чтобы перестать о них сокрушаться. Они всё-таки — на людях, а ему ни от кого, кроме как от самого себя, помощи искать не приходится. Теперь, когда в их совместной жизни стало больше порядка, появился даже некоторый относительный достаток, когда над его головой был, по крайней мере, хоть свод пещеры, и часть его наименее обременительных, но мелочных к надоедливых забот взял на себя его товарищ по несчастью, много легче стала для него жизнь, которая в первые недели стоила ему стольких сил и такого колоссального напряжения их, но вместе с этим физическим благоденствием стали просыпаться дурные инстинкты, старинные унаследованные и благоприобретённые навыки гуляки, бабника и картежника, стали все чаще вставать минувшие образы, дразнящие и манящие... Он изнывал под тяжестью тех мучительных желаний,которые лишь временно дремали в его душе и теперь становились особенно жгучими, болезненно-напряженными и невыносимыми, именно вследствие того, что он так долго забывал о них. И прежде всего это были учащавшиеся позывы к табаку, алкоголю и картам.

В дымке воспоминаний все чаще, как недосягаемо-желанное видение, вставала пред ним его низкая темноватая комната в Гавре, где текли его дни рядом с женой, вечно испуганной его грубостью женщиной, теперь столь желанной его сердцу, к которой так стремились все его физиологические порывы. Там сидит она за починкой чулка, а рядом с ней его худенькие, оборванные, очень хорошенькие, словно ангелочки, улыбающаяся дети, всегда с таким неподдельным ужасом прятавшиеся за спиной матери, когда он вваливался домой выпивши. А ведь, они все то лучшее, что только осталось у него в жизни! Его единственная любовь!

С какой силой охватывала его теперь глубокая нежность к этим заброшенным детям, к вечно перепуганной подруге, как казнил себя он за преступное невнимание, как всей душой стремился к ним.Сердце его словно свинцом налитое, тяжело стучало в груди и по утрам, с самого восхода солнца, его движения были как бы скованны непобедимой апатией.

Виктор не был сентиментальным. После этих печальных воспоминаний мысль его все чаще возвращалась к той, о которой теперь он начинал безумцу страстно мечтать, о её женской ласке, которой он теперь, увы, был лишен. Бог знает насколько. Забывались все отрицательные стороны этой женщины, ссоры и её попреки, в памяти оживала интимная жизнь с нею, раздражающие представления обладания еёмолодым телом, супружеские ночи в одной постели...

Под этим ослепительно ярким или изредка пасмурным небом тропиков это было настоящей мукой вдруг, на долго? отбывавшей у него охоту к труду и обрекавшей его, как затравленного, испуганного и гонимого зверя, на бесцельное бегство по дремучим лесам и бескрайный степям острова.

С тяжко бьющимся сердцем, стучавшей в висках кровью, воспаленными похотью глазами, весь во власти соблазнительно сладострастных видений, он постепенно все больше и больше становился жертвой навязчивой идеи, пожиравшей его чувственным огней. Все его до последней степени напряжённые чувства настойчиво искали исхода, удовлетворения, разряда...

Из самолюбия он себя сначала сдерживал перед Жилем.

Этот грубый и властный человек презирал женщин в душе и сознаться в том, что именно их то ему и не хватало, что отсутствие их сводило его с ума, казалось ему страшно унизительным. Но настал однажды день, когда молчать он дольше не мог, когда это стало слишком невыносимо. Для его экспансивной натуры было двойной мукой страстно мечтать о чем-нибудь и не поделиться с кем-нибудь своими мечтами. И он поборол свое самолюбие...

Как человек, в душе которого большой грех или преступление, в котором ему и хочется, и стыдно сознаться, как кошка, ласкающаяся у ног хозяина, в ожидании, что ее погладят, и Виктор начал осторожно искать предлога к разговору на эту тему, чтобы дать