Мужчина и еще один мужчина - Анри Деберли

Ни тот, ни другой уже не думали о переселении на пик. Прежде всего, это стоило бы неимоверных трудов. А затем, что они этим выиграли бы? Покидать пещеру им вовсе не хотелось, в особенности, в виду приближения периода дождей, на пике ведь, негде было бы укрыться. Эта часть их владений была, конечно, много глуше, чем около пика, (перед ним тянулась щетина девственного леса, в тысяче шагов от пещеры имелся родник чистой воды, а на берегах его, на уступах холма к нему спускавшихся росла пышная трава), но именно здесь почти исключительно паслось то стадо, которое их и привело сюда и отдельные головы которого часто заходили в окрестности пещеры. В остальной части острова больше никакой дичи не было видно. Как Виктору, так и Жилю до отвращения уже надоели плоды и фрукты, по горло они были сыты устрицами тощая вареная дичь опротивела и была мало питательна, а крохотные иногда несъедобные яйца её, разумеется, требуя от них больших усилий по их разысканию, не могли подставлять из себя настоящей еды. По близости самим Провидением посланного им стада вполне естественно они стали мечтать о куске настоящего мяса, о наваристом, жирном супе, вообще о плотной, питательной и вкусной пище, к которой они привыкли в культурной, жизни.

Хотя мрачные мысли по-прежнему не выходили у них из головы и неотступно преследовали их по целым дням и даже по ночам, желание хоть чем-нибудь скрасить свою суровую жизнь все же не покидало их. И потому они упругой сухой травой переложили свои жесткие невыделанные бараньи шкуры и устроили себе по настоящей удобной постели.

Недоступной пока для них мечтой был теперь большой кусок плавающей в собственном жиру тушеной в котелке баранины, и одно представление о таком лакомстве повергало их в какое-то томление, растительная пища казалась им теперь особенно пресной и невкусной.

Чтобы усовершенствоваться в стрельбе из лука, они начали посвящать ей несколько часов в день.

Жиль с удовольствием занялся этим. Мог ли он думать, что от этого искусства, от этого примитивного орудия когда-нибудь будет зависеть его существование, когда ребенком на родине, в отцовском парке, бегал за своими сестрами и, изображая дикаря, метил в них своими маленькими камышовыми стрелками? Но если усердие, с которым он занимался стрельбой и теперь выше всяких похвал, ему прежде всего очень не хватало настоящего глазомера и силы в руках. Стрелы его падали весьма недалеко, натянуть, к следует, тугую тетиву и взять верный прицел ему никак не удавалось, тогда как стрелы ловкого сильного моряка ложились очень далеко. В былые времена, как хвалился он, на деревенских ярмарках и балаганах он важно стрелял по мишеням из карабина и всегда с большим успехом. Ловкость, с которой стрелял теперь и верный глаз его, действительно не давали повода в этом усомниться.

Конечно, как и во всем другом, и в этом он хватал через край. Когда впервые, после многих промахов, ему удалось попасть в какого-то грызуна, вроде зайца, он, как будто, не столько радовался своей удаче, сколько представившейся возможности вдосталь поиздеваться над своим слабосильным товарищем. Всякую свою фразу по адресу Жиля и по поводу его неловкости он умышленно подчеркивал и приправлял какой-нибудь саркастической остротой, как бы желая вывести того из терпения и разозлить.

Но когда заяц был зажарен, лучшие куски он брал не себе, а предупредительно и заботливо подкладывал Жилю.

Из самолюбия, и чтобы как-нибудь скоротать медленно тянувшееся время, и в то же время желая быть и со своей стороны чём-нибудь полезным в их общежитии, Жиль попробовал ловить рыбу.

Виктору удалось изготовить несколько шнуров с самодельными крючками из проволоки. Море изобиловало рыбой и Жиль мог бы с успехом взять большой улов.

Но это был, что называется, «горе-рыболов». «Охота у него», впрочем, «была смертная, да участь горькая»! На занятие рыболовным промыслом у него не хватало терпения и необходимого внимания.

Едва устроившись с удочками в бухте, по крайней мере, до двух часов дня защищенной от палящих лучей солнца, и закинув лесы, он погружался в свои бесконечныегрустные мысли; в его душе опять поднимались жгучие упреки совести и это отвлекало его от наблюдения за лесами и за состоянием приманки. Одиночество, и раньше для него невыносимое, теперь навивало слишком много горьких дум. Порою ничего он вокруг себя не видел, даже пустынный горизонт пропадал из глаз и, вместо поплавков, под серым облачным или ярко-индиговым тропическим небом вдруг отчетливо выступал его милый Бретонский домик. Все в нем теперь казалось окруженным ореолом совершенства, которое наши, — в особенности неисполнимые и недосягаемые — желания придают неодушевленным, далеким от нас предметам, точно так же, как никого на свете милее, никого краше, изящнее и умнее теперь не было для него, кроме вызываемых его воображением и словно подле него стоявших теней его сестер, то занятых рукоделием, то скользящих обнявшись по старинным темным аллеям их парка.

Как восхитительно трогательны были эти тени! И только теперь Жиль, как следует, начинал понимать, как сильно действовали сестры на весь склад его характера... Отсутствие энергии и слабохарактерность, вся его дряблая нравственная личность, к которой с такой нескрываемой иронией относился Виктор, все, ведь, это было результатом их воспитания, это они, как бы сами не замечая этих свойств души ребенка, в безумной своей любви к нему их развивали и культивировали.

«Не мальчиком, как все другие, был я для них, — с нежностью вспоминал своих баловниц-сестер Жиль, — а какой-то полу-девочкой, каким-то необыкновенным созданием. Как смешно они всегда ссорились из-за права завивать мне волосы, или одевать меня, как ревновали друг друга из-за этого!.. Каждая из них считала вопросом самолюбия, как лучше сделать меня похожим на хорошенькую куклу! И с каким бесконечным терпением исправляли они все, что я в бессмысленном упрямстве портил и пачкал в их убранстве... Какой, в сущности, восхитительной была жизнь моя около них!.. Как быстро уплывает по быстрине кусок белья, случайно упущенный застывшими в холодной воде пальцами, так же быстро при, этих воспоминаниях куда-то уплывали последние остатки его сознания. Вся его душа окончательно погружалась в былое, в переживание самых незначительных эпизодов своей детской жизни. Давно желанный обруч... механическая черепаха...

Растянувшись на берегу навзничь и охватив голову руками, он целыми часами весь проникался сознанием, что был слишком счастлив, а свое благоденствие принимал, как нечто должное, это будило в нем мучительные угрызения совести и глубоко его волновало. Он был похож на человека, когда-то обладавшего большим состоящем, затем