Мужчина и еще один мужчина - Анри Деберли

не на что надеяться больше! Да и кроме того, прежде всего, я по старой привычке, во всем люблю разнообразие! Вечно жрать такое мясо, что растет на деревьях, да спать на чистом воздухе на камнях — слуга покорный! — Для меня это слишком однообразно!

Глубоко вздохнув и подняв руки с лица, Жиль с тоской и жалобно спросил:

— Чего же ты опять хочешь?

— Очень просто! У меня своя идея! — ответил моряк, — Ведь, не мочала же у меня на плечах! Я думаю одну штуку попробовать.

— Ну, а именно? — с недоверием, но все-таки с удивлением приготовился слушать Жиль, принимая более удобную позу.

Моряк посмотрел на него с минуту.

— Скажи мне, пожалуйста, видел ты когда-нибудь овец без хозяина? Да, таких, что пасутся в диком состоянии! Видел хоть где ни будь?

— Нет, — не понимал Жиль, куда клонит его товарищ. — Но это любопытно...

— И очень! Потому что таких не бывает! И те что, мы видели, обязательно чьи-либо. Вот владельцев то их нам и следует разыскать, по-моему... Понимаешь?..

— А где они по-твоему?

— На каком-нибудь побережье кивнул головой Виктор на внутренность острова. — Места здесь много. Земля то, что за нами может быть гораздо обширнее чем можно думать.

— Но там должны были бы видеть наш огонь? — сомневался Жиль.

— А ты их хижины, их жилье видел. умник ты эдакий? Я с твоим рассуждением соглашусь, если ты мне скажешь, где они. Я тоже желал бы знать возразил моряк. — Ну, предположим, том конце острова, где-нибудь в домике или на плоском берегу, у реки, а если за спиной у них гора, сквозь нее, я полагаю, наш сигнальный огонь они видеть то не могут?

Жиль несколько минут сидел, задумчиво покачивая головой, но возразить против такого аргумента ничего не сумел.

Ободренный его молчанием, моряк решил:

— Так вот я и думаю! Вместо того, чтобы сидеть нам там на верхушке и изображать из себя какая-то две колбасы из одной кишки, поищем-ка лучше, чьи эти овцы... и скажи, пожалуйста, почему бы нам не найти там настоящего пути? Ну да, судового пути. Понимаешь? По которому пароходные рейсы идут, мой милый. А здесь мозолим мы себе даром глаза все время и ни одного корыта еще не видали!.. Чем тут околевать, лучше напролом идти, до конца счастья попытать. А вдруг судно какое попадется. О перемене местожительства своего, думаю, ты не очень бы пожалел? Правда?

— Как хочешь! Куда ты, туда и я!.. Попробуем! — согласился Жиль.

 

IV

 

На следующей день двинулись они в путь. Весь багаж их состоял из палки в руках и двух тыквенных бутылок на перевязи из Лиан. На голове — покрывало из пальмовых листьев.

Жиль шел ровным, неторопливым шагом, не возлагая на это новое путешествие каких-либо особых надежд. Но Виктора словно кто-то подменил. Не щадя сил, а попутно и своего языка, он шнырял по сторонам, рыскал за буграми, скрываясь за ними, впрочем, не больше как по пояс, исследовал каждую рытвину и яму по дороге, сокрушал своей палкой колючие кусты, кружил вокруг деревьев и безостановочно при этом болтал о своей полной уверенности в успешности своего нового плана.

То был крайне увлекающейся и крайне недалекий человек. От сильнейшего разочарования и глубочайшего отчаяния он почти непосредственно мог переходить к самому бурному энтузиазму, к самым пылким надеждам. Всю ночь он, не смыкая глаз, обдумывал свою „идею“ и так, в конце концов, в нее уверовал и так ею увлекся, что еще задолго до рассвета разбудил Жиля, уснувшего свинцовым сном смертельно усталого человека. Теперь он определенно уверял, что не долго уж им осталось киснуть на этом несчастном острове...

Он горячо тряс руку молодого человека и, довольно увесисто хлопая его по плечу с возбуждением описывал ему в ряде празднично-радостных картин их скорое возвращение во Францию.

С восходом солнца он словно опять обезумел от радости. И теперь, как хорошая гончая за дичью, метался по низким тропическим зарослям.

Без определенного представления, в каком направлении, собственно, лучше начать разведку, Виктор с Жилем все-таки решили избрать наиболее удобный путь — как можно ближе к берегу моря. Цепляясь за Лианы, они переправились через речку, за высокими, и крутыми берегами которой было место их первой ночевки на этом острове. Довольно извилистая и пересеченная линия побережья вынуждала их делать не редко большие обходы, но, пользуясь этим, Виктор не обошел ни одной бухточки, не заглянув в нее основательно.

Впрочем, хоть путь их был и труден, но, во всяком случае, не настолько, чтобы быть мучительными Жилю только страшно надоедала болтовня его спутника, что касается самой дороги, то, с целью поддержу в себе ежеминутно слабевшую бодрость, Жиль вспоминал, что, в сущности, при таких же путешествиях у себя на родине, в ландах Бретони, он страдал от жары летом вряд ли больше теперешнего, тем более, что день был облачный. Природа этого острова странно напоминала ему родную. Правда, краски моря, лежавшего в право от него, были, пожалуй, немного гуще у скалы, у подножия которых плескались его зеленые волны были такими же серыми, а береговой ландшафт, за исключением разве нескольких пальм, был так же уныл, как и Бретонский. Особенно меланхолично так на родине, выглядывали и особое уныние наводили три мыса на полуострове, между которыми тянулась словно зубчатая стена с бойницами и бастионами. Точно такая же стена тянулась и здесь, на противоположном полушарии, и навевала такую же тоску. Какую же роль могла здесь играть некоторая разница в окраске почвы и другие незначительные нюансы общего вида, встречавшегося по пути? Все леса, покрывавшие береговые склоны, казались издали таким-же темными, как и на родине, а низко нависшие облака в этот удушливо-жаркий день точь-в-точь походили на те, что расстилались над бретонскими степями, далеко убегающими к северу. Словом, вся картина окружавшей природы напоминала родные палестины. „Как, в сущности, однообразна наша планета “, — тоскливо думалось Жилю. „И как, в сущности, жалко наше стремление к новизне! “

По мере того, как Жилем овладевала усталость, и мысли эти, которыми он вначале пытался поддерживать свою ослабевающую бодрость, тайно вели свою разрушительную работу в его сознании. Они привели его наконец, к определенному сознанию непростительности слепого сумасбродства и непроходимой глупости своего пагубного намерения бросить родину и отправиться Бог знает куда. Проснувшиеся угрызения совести остро и волнующе постепенно будили в нем