Мужчина и еще один мужчина - Анри Деберли

неудержимые фантастические надежды вспыхнули в нем. Ведь, он не рассчитывал на спасение или, по крайней мере, не ждал его иначе, как от слепой случайности, которую, разумеется, нельзя было предопределить во времени сколько-нибудь даже приблизительно, — и тем не менее, для него, с того момента, как они зажгли этот сигнальный огонь, это спасение стало казаться, неизбежно близким, почти достоверным. Они, ведь, звали его, этим грандиозным фейерверком и оно должно было прийти. Жилю начинало казаться что дико плясавшие над мрачной и черной пучиной океана языки пламени в этом всем полушарии были единственными и светили так, что не могли не быть замеченными самыми Далекими судами, там, за горизонтом, совершенно невидимым в безлунной ночи. Ему казалось даже, что самого горизонта уже не было, он не мог бы на память указать его линию.

В черной тьме ночи золотые искры снопом вздымались к небу, а начинал подувать легкий ветер с суши, они дождем сыпались в черные воды моря, пламя заглядывало в его пучину.

Каким могучим союзником казалась им эта огненная всепожирающая стихия, каким всем понятным языком свидетельствовала она об их несчастии всему окрестному миру… Судовым экипажам всех народов и стран это тревожное зарево на небе, эти трепещущие языки на общепонятном языке должны были говорить о постигшем их бедствии!

— Далеконько теперь, я думаю, это видно! — восторгался Виктор.

В магическую призывную силу этого пламени он верил еще крепче Жиля. Изредка, протянув руку к куче хвороста, он осторожно, чтобы как-нибудь не ослабить огня, клал на пылавшие уголья все новые порции толстых сухих сучьев и древесной коры.

— Хорошо и от москитов, проклятых! — радовался он. — Не больно-то это им нравится, видно. Убрались куда то, гады...

Всю ночь напролет они тщательно и ревностно наблюдали за костром. С первым проблеском зари, лежа ничком на выступе скалы сквозь дымку утреннего тумана внимательно оглядели все видимое пространство моря.

Нигде, ничего, ни одной скорлупы...

На их побледневших лицах выразилось глубокое разочарование.

Виктор объявил, что ничего другого он пока и не ждал, а Жилю пришлось признать, скрепя сердце, что делать какой-нибудь вывод ив результата их первого опыта слишком преждевременно и поспешно.

Шестнадцать ночей подряд жгли они этот сигнальный огонь. Ценою отчаянной усталости и невероятных усилий. Хотя за сбором топлива для костра им приходилось ежедневно спускаться вниз по два раза в наименее жаркие периоды дня, они начали чувствовать страшное истощение сил. Постоянный пот и скудное питание с каждым днем все больше исчерпывали их запас энергии. И особенно страдал от этого Жиль. Между походами в лес им приходилось, ведь, заботиться о пище и ходить за нею иногда довольно далеко. После мучительной возни с дровами, им еще раз приходилось спускаться с горы за свежей водой к источнику и это требовало новой затраты сил.

Нередко Виктор, видя, как страшно устал Жиль, советовал ему остаться отдохнуть, вызываясь сходить вниз один. И Жиль оставался один на вахте на вершине горы. Когда они, часа через три, снова встречались, на лице каждого можно было заметить то подавленно мрачное выражение, которое является следом тяжких мыслей, глаза их говорили о том тупом отчаянии, которое вызывалось разбитыми надеждами. Черты их лица были омрачены полным разочарованием.

Только с приближением вечера настроение их менялось к лучшему и нисколько подымалось. Тогда, подобно алхимику у тигля, ежеминутно надеющемуся на успех производимого опыта и трепетно, с замиранием сердца, следящему за его процессом, они жадно к устремили свои измученные взоры к далекому горизонту и почему-то именно от ночной тьмы чего-то ждали, словно веря, что спасете придет только ночью.

Но именно при трепещущем пламени костра они ровно ничего не могли видеть впереди: океан и все окружающее, кроме ближайших скал, казались погруженными в непроницаемую смоляно-черную мглу.

Этими ночными часами они взасос мечтали. И в их душе беспрестанно и прежде всего рождались полные сияния и счастья заманчивые мечты о свободе я утомительные фантазии, нередко превращаешься почти в уверенность о близком спасении.

Зато пробуждение утром было после этого более горьким, наполняло их душу еще большим отчаянием. Сидя бок о бок, они исподтишка друг от друга, и боясь, и в то же время с затаенной надеждой, как бы невзначай оглядывались кругом, но картина всегда, каждое утро, была одна и та же— ни где не было заметно ни одного движущегося предмета на суше, ни дымка на ровной черте, отделявшей небо от океана. Молча, в тоске опускали тот и другой голову и долго так сидели молча. Со лба начинал капать пот и тоскливо вяла становилась их отяжелевшая походка.

Казалось, что лишь ночью их выпускали на свободу из какой-то темницы, а по утрам вновь заковывали в тяжелые кандалы...

На семнадцатый день Виктор объявил:

— Сигнальный огонь, конечно, вещь хорошая, но вот что мне пришло в голову... В трех милях отсюда его, ведь, уже не видно!..

— Опять новости! — перебил его Жиль.

— Да, величиной он не больше огонька папиросы! — стоял на своем Виктор. — Да притом еще при хорошей погоде! Как же ты хочешь, чтобы его на таком громадном пространстве разглядела вечно одним глазом дремлющая вахта на юте судна?

Жиль начал доказывать, что, разведенный на таком высоком мысу, как их пик, сильный огонь, именно благодаря тьме, и должен быть виден очень далеко, так как он отбрасывает на небо громадное зарево.

— Однако припомни, видел ты на своей родине когда-нибудь издали огни Ивановой ночи? — возражал Виктор вопросом, с сомнением покачивая головой. — Знаешь, что ребята в эту ночь разводят... а потом через них прыгают...

Жаль, стараясь побороть поднимавшееся в нем раздражение упорно молчал, стиснув зубы.

— Ну, что ты помалкиваешь? — бормотал Виктор — Согласен со мной.

— Чего ты меня мучишь? — взмолился, наконец, Жиль.

Все необходимое они теперь делали кое-как, без всякой охоты. Всякий труд начал казаться им совершенно лишним, главной заботой было лишь не умереть с голоду. Проскользнувшее у Виктора соображение на счет спасительности их сигнального огня и цели, которой они им достигают, после некоторого размышления, возбудило в Жиле, сначала бессознательную, а потом основательную тревогу и опасение. В нем уже давно жила та же мысль, что и у его товарища, но он не решался как-то по-настоящему осознать ее. У него не хватало решимости взглянуть правде в глаза. Теперь же он впал в глубокое уныние.

Виктора же можно было принять за человека, одержимого