Мужчина и еще один мужчина - Анри Деберли

— А его, как раз и нужно, —подхватил Виктор. — И посмотри, —прибавил он торжествующе,—уже в Москве, например, оно есть! У Русских графы уже улицы метут... Уж это тебе, верно говорю. Знаю. Мне то уж можешь верить. Чего заслужили то и получили! Ну, это, скажем, пережитки, старые обломки. Но как такой тип, как ты, человек молодой и новым идеям не чуждый, можешь равнодушно говорить о попах, как у тебя язык еще поворачивается и кишки не перевернутся! А капитализм куда нас привел? Чтоб его черти сглодали, —сделал он руками не двусмысленный жест глубокого возмущения. — Ну, тебе, конечно повезло, —с иронией и горечью возбужденно продолжал он. — Барину попутешествовать, видишь, захотелось, спортом заняться вздумалось... Не беспокойся, брат, хлебнёшь и ты еще горького до слез, будут у тебя еще в приключения и спорт по горло!.. Ничего ты путного от своей жизни не дождешься... А будут у тебя на шее! двое щенков, вот как у меня, небось, не ту песенку запоешь!..

Последние слова он словно выплюнул со злобой каким-то мрачным тоном громко и резко, заглушив им даже шум ручья.

— По совести говоря, — пробормотал Жиль, опустив голову, —мне вас жаль много больше себя...

Искренность его тона и чувство, которое он вложил в эти слова, обезоружили Виктора. Ему стало, видимо, немного стыдно. Жиль видел, как он в раздумье молча почесал в затылке и надолго притих. Долго шла в его мозгу какая-то сложная работа и, наконец, оформилась в следующих словах:

— Знаю теперь, понимаю! Все это—воспитание виновато, — примирительным тоном и уже спокойно пояснил он. — Вся эта неуравновешенность, все колебания — от него. Плохо планку пригонишь — ни к черту вся работа не годится... Все родители виноваты, не иначе…

III

В первые дни своего пребывания на острове потерпевшие кораблекрушение смотрели на свое несчастье, как на временную невзгоду. Мало ли их в жизни?.. Жиль, может быть, смотрел на нее немного трезвее своего спутника. И то, если бы он по серьезнее взглянул на их положение и попытался с чисто рассудочной точки зрения решить вопрос о их дальнейшей судьбе, он, несомненно, впал бы в глубокое отчаяние. Нo в нем жила, как и в Викторе, какая-то смутная надежда на спасение. Если у Жиля она лишь теплилась, то у его товарища по несчастью она почему-то была значительно тверже; он положительно и убежденно в их несчастии не хотел видеть ничего трагического, ничего особенно страшного. Ему, столько лет плававшему по всем морям земного шара, столько потолкавшемуся по всевозможным портам и на судах под разными широтами повидавшему много опытных людей, казалось прямо бессмысленным одно предположение, чтобы, в каком бы ни было океане, морякам мог оставаться неизвестным какой-либо уголок, всякий, даже самый незначительный островок. Ведь, и эта скала, на которую их выбросила буря, как и много других, много меньших, обязательно, по его мнению, должна быть отмечена на морских картах. А с того момента, как она нанесена на карту, — повторял онне раз, —ясно, что корабли могут и ходить около этого островка.

— А почему это ясно?— допытывался Жиль.

— А потому самому, — возражал всегда Виктор — что и мне самому сотни разприходилосьна кораблях ходить вокруг да около таких земель, на которые, не ступала нога даже моего крестного, а ему уж сорок седьмой год пошел. А это ничего не доказывает. Раз он существуют, значит, по-моему, мнению и на картах значатся.

Этот довод казался Жилю всегда абсурдным, но как-то странно поддерживал и в нем надежду, чем-то подкреплял ее. Ведь, опытность по части землеведения у его спутника была, несомненно, куда больше, чем его собственная. Тот, может, быть не совсем складно выражает свою мысль, а в сущности, может быть, она, всё-таки, имеет под собою некоторое основание. Почему бы, в самом деле, и не появиться у этих берегов какому ни будь сбившемуся с курса судну? Кроме того, ему хотелось верить такой возможности, а быть в двадцатом веке обреченным на жизнь Робинзона на пустынном, тропическом острове, ему, как и Виктору, казалось уж чересчур старомодным и фантастичным, чтобы иметь шансы длиться более или менее продолжительное время.

Этими их соображениями и объяснилась та лень, с которой они, прежде всего, относились к устройству своей дальнейшей жизни, к тому, чтобы сделать ее менее примитивной и дикой. Каждое утро встречая надеждой на свое освобождение, они вполне естественно и не создавали себе планов надолго, не хотели предпринимать ничего, что потребовало бы целых месяцев труда. В человеческой душе вообще живет надежда на то, что всякое несчастье не может быть слишком длительным, она охотно стремится лучше предполагать, что оно должно скоро миновать, чем определённо сознать его и эта суеверная мысль играла в душе этих двух людей весьма немаловажную роль.

Ледяная и кристально чистая вода ручья утоляла их жажду от палящих лучей экваториального солнца они укрывались в шалаше из древесных ветвей и пальмовых листьев, в несколько минут сооруженном Виктором в первый же вечер их пребывания на острове; щедрая природа гарантировала им пропитание, в виде самых разнообразных плодов и фруктов; иногда стол свой они разнообразили устрицами и яйцами птиц и даже дичью, за которой охотились с помощью простых палок, осторожно к птице предварительно подкравшись.

В этом проходили их дни на вершине горы, с которой они спускались лишь для добывания пищи.

Прикрыв голову пальмовыми листьями от жгучих солнечных поцелуев, грозивших им ударом, не сводя глаз с пылавшего, как полная горячих угольев печь, океана и его беспредельной ежеминутно менявшей свою окраску равнины, лениво слонялись они по площадке пика, прячась в тень и почти не говоря друг с другом. Только два раза за все эти дни усиленно забилось их сердце, когда на горизонте им почудились дымки. Быстро вскарабкавшись на самую, по их мнению, высокую точку скалы, они принялись махать той единственной одеждой, которая была на них, и кричать изо всех сил. Но оба раза то, что они принимали за дымки, оказывалось просто мимолетным, быстро рассеивавшимся облачком.

И оба раза на свое глубокое разочарование Жиль в тот же момент реагировал отчаянными рыданиями, а Виктор — отвратительным богохульством и ругательствами.

Жиль только теперь вспомнил об отце и своих трех сестрах. Об отце, по обыкновенно, — без особо тёплого чувства, без глубокой нежности. Это был человек несколько ограниченный, с суховатым сердцем самый ревностный и пламенный католик, но