Мужчина и еще один мужчина - Анри Деберли

два месяца тому назад, исключительно из безделья он почему-то вздумал попутешествовать по Альпам, а потом пришла фантазия искать приключений на море и единственным пассажиром отправиться, ради развлечения, на „Пьере Бюло“, с арматором которого он был знаком,

Нет, положительно никаких таких обстоятельств своей жизни он не мог найти, которые могли бы быть для него смягчающими в глазах этого человека; скорее наоборот, весь его уклад жизни вызвал бы лишь презрите, отвращение и ненависть к нему, С какой точки зрения ни рассматривать его жизнь и еёотдельные моменты, как бы суждения Виктора ни были предвзяты и безосновательны, Жиль, сравнивая свое существование с жизнью человека, в ночной мгле разделявшего с ним ложе, не мог придти к заключению, что его благополучие неизбежно должно быть бельмом на глазу у действительно трудящегося и только своим трудом живущего человека.

Даже самые его прежние занятия, его труд перед экзаменами, его конкурсный тревоги и работы с точки зрения этого рабочего не заслуживают никакого снисхождения. Ведь эти люди смеются над этим, ни во что считают подобного рода умственный труд.

Но Виктор продолжал настаивать. С настойчивой нескромностью грубоватых натур он требовал, чтобы Жиль все рассказал о себе, не стесняясь. И, в конце концов, тот должен был уступить, до того определённо-точны были вопросы его товарища. Избавиться от ответа на них каким-либо путем или обойти их молчанием было положительно невозможно.

Он начал рассказывать и, к собственному удивлению, заметил,что, не сходя с почвы действительных, своих переживаний из реальных событий жизни, он невольно начал несколько сгущать краски, стал передавать свое детство в значительно более мрачных тонах, чем оно протекало на самом деле, словно закрывая темным флером слишком живые и яркие краски картины, с желанием сделать ее более трогательной на посторонний взгляд.

По рассказу его, гувернантка, воспитывавшая его в детстве, была сущим монстром, жизнь в интернате отцов иезуитов, по своему суровому режиму, напоминала каторжную тюрьму, в которой Жиль был пленником. Фантазируя так, Жиль в ночной темноте тщетно старался на лице своего слушателя уловить впечатлите от своего рассказа. Не разглядев ничего, он стал присматриваться к его жестам, которые были видны более ясно и по ним заключить, как тот реагирует на его повесть, ему самому казавшуюся столь трогательной и волнующей. В том угнетенном нравственном состоянии, в котором он находился, малейший признак сочувствия, самое незначительное выражение симпатии были бы для него громадным облегчением, но Виктор упорно и сурово молчал, почти не шевелился и, казалось, внимательно слушал его повесть.

Когда Жиль кончил, он, покачав головой, так формулировал свое заключение:

— Иначеговоря,всюдурозы, никакого горя,увеселительные поездки со всякими удовольствиями...

Славная жизнь, вот это я понимаю!.. — иронизировал он.

Жиль в свое оправдание попытался было обратить внимание Виктора на тяжелые моменты своей жизни, на некоторые свои неудачи и несчастия, но тот его, видимо, уже не слушал.

— А своими вот руками то вы в жизни сделали хоть что-нибудь?

— Руками? Нет, ничего. Или, по крайней мере, ничего крупного!.. — сконфузился Жиль.

— Если бы я был маркизом, — фантазировал Виктор, —ого! мои малыши уж с тринадцати лет наплевали бы на свою корону вместе с титулом, послали бы попов с монахами подальше, да наравне с рабочими ребятами за простой труд взялись бы...

Жиль молча опустил голову.

Взгянув на него, моряк прибавил значительно, мягче:

— Человек моего образа мыслей, моих убеждений и принципов, думаю, должен вас пугать, что?

—Чего же мне вас бояться? с плохо скрытым раздражением ответил молодой человек.

Как ни мечтал Жиль о ненарушимом и продолжительном согласии и мире со своим товарищем по несчастно и как ни стремился он первым сделать к этому шаги, такой вопрос взорвал его.

—И правильно! Чего бояться? Мы оба люди и всякий может иметь свои взгляды. Бояться было бы совсем глупо! Ведь самый вкусный суп из разных овощей выходит, — продолжал парень. — Тем более, что я малый добрый, покладистый. Ну, конечно, обращению не учился. А только когда голова у меня покойна, не лезут в нее разные мысли — сердце у меня золотое... Поганая у меня голова, понимаешь? С моей головой, что на три аршина под землей видит, все эти нежности, старинные романсы да бабьи сказки чувствительный — выеденного яйца не стоит, мертворожденное все это!.. Ну, скажем, родины сейчас у нас нет... Моя родина там, где моя нога ступила. А вспомнить о ней — сердце болит. Нигде от неё не отвяжешься. Болит—да и все тут. Думать о ней не могу спокойно. Понимаешь ты, парень, как я за нее тревожусь? Только маловато шансов отсюда ей поклон свой послать...

Как бы ни претили некоторые взгляды Виктора совести и убеждениям Жиля, выросшего в совсем других социальных условиях и обстановке, последние слова парня, сказанные с глубоким убеждением, безусловно, искренностью и неподдельный простодушием примирили Жиля с его напускной грубостью. Жилю так страстно хотелось видеть в нем сбитого с толку ложными доктринами и распропагандированногопростого человека из народа. Ведь, в своих личных интересах всякий, с помощью некоторого лицемерия и, в особенности известного рода такта, может легко соблазнить и завербовать подобную бесхитростную душу, на требуемый лад переделать её миросозерцание. А сущность остается нетронутой. В такой душе больше глупости, чем злобы.

Жиль знал это по опыту. Во время его военной службы в должности младшего лейтенанта в одном из центральных городов, на родине, у него был денщик, в принципе крайне левых убеждений, но до такой степени ему преданный, что без рассуждений в случае необходимости пожертвовавший бы за него жизнью.

Теплое человеческое чувство, шевельнувшееся в сердце Жиля к этому большому бесхитростномуребёнку, просилось наружу. Он в темноте отыскал руку своего спутника и крепко пожал ее.

Но тот, видимо, не принадлежал к числу сантиментальных людей и к внешним проявлениям симпатии относился вполне равнодушно, да и со своего конька, видимо, слезать из-за этого ему не хотелось.

Медленно освободив свою руку от ласкового пожатия Жиля, он продолжал:

— Нет, Жиль, ты мне вот что объясни, как ты понимаешь?

Почему это на белом светедобрые три четверти людей влачат такую горемычную долю? Ведь, когда трое на одного бросятся, ему приходится кричать караул? Не правда-ли? Почему же повсюду одно и тоже во всех кругах; почему и не сильный, а какой-нибудь идиот или чахоточный часто давит целых троих? Вот, чего я не понимаю...

— Большую роль и деньги тут играют, —терпеливо заметил Жиль. — Равенство вещь, конечно, превосходная, да