Мужчина и еще один мужчина - Анри Деберли

крайне суровый к себе и окружающим, как настоящий лютеранин. Распространяя вокруг себя какой-тоспецифически горький аромат строгой добродетели, этот холодный сдержанный человек никогда не упускал случая подчас резко подчеркивать недостатки сына и упрекая его в них. Зато он был баловнем трех своих сестер они скрашивали, как могли, его жизнь. Младшей из них было уже семь лет, когда он родился, поэтому нянчились они век с ним, с будущим наследником их рода и главою семьи, как с дорогой игрушкой и баловали его отчаянно. Жадно, наперерыв следили за его каждым шагом, за его ростом. С летами он нередко от них удалялся, старался улизнуть от их опеки, по неопытности попадал впросак, делал разные глупости, ошибался, но они соединенными усилиями, будучи уже сами матерями, каждый раз старались исправить наделанные им ошибки, выпутывали его из неприятных положений, в которые он попадал по своей глупости и молодости и горячо защищали его перед строгим отцом, стараясь вымолить ему прощение. Не довольствуясь своею ролью вечных защитниц своего любимца, сестры, разумеется, не могли отказать ему и в деньгах: их кошелек был всегда к его услугам. Они не только с радостью отдавали ему последние деньги, но в своей великодушной любви к нему не признавали решительно никаких препятствий, когда ему что-нибудь грозило, благодаря его собственной же беспечности или неопытности. Тут все пускалось в ход и мальчик рос под их любовным надзором, как нужный тепличный цветок.

Молодой человек всем существом чувствовал их любовь, обожал их и ценил.

Здесь, под обычно низким тропическим небом в часы одиночества, перед ним всплывал то образ Марии, то Ивонны, то вспоминалась Раймонда. В минуты безвыходной тоски он мысленно переносился то в Нант, где жили две первые, то в Брест, где жила последняя. Большим состоянием не обладала ни одна, замужем они были за людьми среднего достатка, однако, как чутко умели они всегда угадывать его самыевздорные фантазии, с какой готовностью удовлетворялиони его каприз отправиться в путешествие. Ведь, это они дали денег на поездку... И сейчас они, наверное, уже послали ему не одно письмо и с нетерпением ждали от него весточки. С какой теперь тревогой, как озабоченно ждали теперь они почты и Бог знает, дождутся ли они, когда ни будьстрастно жданного письма!.. Жиль знал их великолепно: прежде всех станет беспокоиться его молчанием Раймонда. Мария, более уравновешенная, начнет тревожиться позже, а Ивонна ближе всех примет это к сердцу и забьет в набат. „Леон Бюло“, —предчувствовал Жиль, —наверное повидает отца лично, а, может быть, телеграфирует ему, что о его судне нет никаких известий. Отец бросится в Нант. Раймонду по телеграфу вызовут из Бреста и ей придется ехать всю ночь, может быть, всю ночь не сомкнет глаз в вагоне... Они узнают печальную новость, будут считать его погибшим...Какой удар это будет всем троим, какое ужасное несчастье! Но они, сильные духом, первым делом, после первого потрясения всех поставят на ноги, примут все меры, чтобы узнать что-нибудь определенное о погибшем корабле. Но кто же может что-нибудь узнать о нем? Им всюду придется натолкнуться на полнейшее неведение, никто ничего не в состоянии будет сказать что-либо о постигшей его судьбе... Одно учреждение будет посылать их в другое, с криками отчаяния и растерянно будут они бросаться от одного бюро к другому, никто не сможет успокоить их, подать им дельный совет или хоть что-нибудь ответить. Быть может, если когда-нибудь какой-нибудь корабль случайно и натолкнется на гонимые волнами обломки „Пьера Бюло“, то еще сомнительно, чтобы он смог установить их принадлежность именно этому погибшему судну, а если даже обратит на них внимание и прочтет имя его, арматор сейчас же об этом узнает, тогда эти три великодушные женщины поневоле убедятся в постигшем их несчастен и ни их мужья, ни даже дети не смогут облегчить их горя. Жиль уже видел траур на их шляпах, скорбную складку на лицах. По нескольку раз в неделю станут они служить заупокойные обедни и внимательно искать своего живого брата в длинных списках умерших.

Устремив неподвижный взгляд свой на чистую линию горизонта, Жиль чувствовал, как болезненно при этих мыслях сжимается его сердце и как на глазах навертываются непрошенный слезы. Дольше он не мог выносить подобной пытки. Чтобы отвлечься от воспоминаний, он посмотрел на Виктора. Тот, чтобы скоротать долгий день, занялся тем, что из тростника, с помощью тонких лиан, готовил себе что-то вроде накидки или плаща, которые он видел во время своих скитаний у трудолюбивых японцев. По временам он, бросив работу, подолгу сидел в каком-тораздумье, покачивал головой, а на его лбу в это время между бровями появлялась глубокая скорбная морщина.

— О чем ты думаешь? —любопытствовал Жиль, перешедший теперь с Виктором на ты, чтобы не смущать его слишком официальным обращением.

—О жене и ребятах, —отвечал тот. —Все думаю о том, где они будут жить, когда проедят те гроши, которые я им оставил, уезжая из Гавра.

— Не беспокойся! —утешал Жиль. —Ведь твою жену хозяева знают. Бюло непременно помогут ей...

—А с каких это пор семья моя должна нищенствовать? —возразил моряк.—И откуда ты взял, что хозяева станут заниматься благотворительностью? По-твоему, рабочий —попрошайка, так что ли? Это все твои пошлыеаристократические измышления!.. — бросил он мрачно.

Но даже в самом возмущении, которое его охватывало при словах Жиля, когда тот касался вопросов социального строя, этот добродушный малый умел почерпать мотивы самых беспочвенных надежд.

Прислонившись к скале, у которой он работал, с улыбкой сожаления на лице, он продолжал:

—Впрочем, это уж так у вас повелось ... Много вы всякого вздора несете... Увидишь, еще, здесь перед нами, в бухте, будет переваливаться с боку на бок какой-нибудь пароход, отвезет он нас в порт и пожалеешь еще, что все кончено, помучаешься еще вдосталь... Ну-ка, поразмысли да сообрази! Сколько отсюда до горизонта полных дюжин миль и все это, вед, представляет из себя судовые пути. Мы сюда попали случайно в тот момент, когда ни один пароход сюда не заглядывает, так разве это обязательно значит, что тут и не пройдет никто никогда мимо?.. И не проходил никогда? Честное слово, любой юнга за такие глупости тебя на смех бы поднял!.. Теперь, парень, океан не то, что прежде, а вроде как рыночная площадь какая...

—Хорошо, — сказал Жиль. —Допустим, что корабль покажется. Как же он нас то увидит, как же узнает, что мы здесь?

— А бинокли для быков сделаны, по-твоему? — парировал Виктор с грубоватой