Мужчина и еще один мужчина - Анри Деберли

иронией, скосив на собеседника глаз. —По-твоему, моряк, увидав в море землю, не поинтересуется первым делом осмотреть ее в бинокль, как ученый в свой микроскоп на какую-нибудь любопытную вещь, да? Подожди, придет время, покажется на горизонте хоть один дымок, увидишь, Какие я ему знаки примусь показывать!..

— А если корабль пройдет ночью?— раз высказал сомнете Жиль.

Товарищ его казался пораженным этим вопросом и в раздумье опустил голову.

— Вот и я говорю — ночью! —сияя от радости, вдруг поднял он глаза на Жиля. — Прошлой ночью и мне пришла эта мысль в голову,—закивал он, словно обрадовавшись, найдя ключ к разгадке какой-то долгое время тяготившей его задаче. —Вот как быть по ночам то, я и ломал голову. Хочешь пари держать,что оттого мы до сих пор и не видали ни одной скорлупы на этом идиотском море, что у нас огня не было...

Он повернулся на пятках и увесисто хлопнул Жиля по плечу.

— Отныне мы, брат, спасены! Увидишь, виконт! Если этому человеку не хватало умственного развития и ему вообще не давалась связная речь, зато из своих пятнадцатилетних скитаний по всем морям и океанам земного шара он вынес массу практических знаний, свойственных первобытному человеку в его борьбе с природой и навыков, облегчающих существование.

Охота и рыбная ловля, сооружение хижин, изготовление необходимой мебели, домашней утвари и одежды, культура полезных растений, и фармакопея — все интересовало этого человека, с гордостью считавшего себя „естествоиспытателем “, все он, знал и во всем был великим мастером. Терпение его было нисколько не меньше его ловкости.

Утром следующего же за кораблекрушением дня он занялся добывавшем огня. Долго и терпеливо возился он над куском сухой коры, своим ножом высекая из найденного кремня искры и торжествовал, когда затлевшее дерево ему, наконец, удалось раздуть и на костре затрещали сухие ветви.

Жиль наблюдал за его работой и с недоверием ждал его дальнейших объяенений.

— На вершину пика мы снесем, понимаешь, как можно больше дров, зажжем громадный, пышный сигнальный огонь и будем следить, чтобы ночью он не погас ни на минуту, — фантазировал он с оживлением. — Я думаю, ночью его, ведь, будет видно довольно далеко? Что? Одно только — костер нужно аккуратно кормить...

Указав на голую безлесную площадку вокруг них.

— Очень много, пожалуй, нужно будет дров, — с сомнением заметил молодой человек. — Откуда мы их тут возьмем?

— Не так уж много, — возразил моряк недовольно. — Хватило бы лишь сил да настойчивости таскать сюда снизу хворост. Внизу, в лесу его сколько угодно. Нисколько охапок на первую ночь будет достаточно. Конечно, как в море на вахте, нам каждому по очереди придется дежурить, пока он будет гореть. Хочешь, — я эту ночь, а ты следующую. Тот, кто будет не спать ночью, может заснуть под утро. Не все ли равно, когда спать, не правда ли?

— Разумеется!.. Ну что-ж, попробуем!.. — с охотой уже согласился с ним Жиль.

Ближайшая опушка леса была под горой и не особенно далеко. Сойти к ней не представляло особенного труда, склоны горы были довольно отлоги.

Быстро сбежали они вниз. Точно так же, как и прибрежные леса, и здесь тропическая первобытная чаща представляла собой непроходимую ни для зверя, ни для человека стену из громадных стволов и плотной сети лиан. К счастью, опушка и тут была менее густой. В нее без особых усилий довольно глубоко можно было даже забраться, если предварительно расчистить перед собою почву от кустов и густого растительного покрова, полного разных колючек и шипов.

Сухостоя и валежника здесь было сколько угодно. Оставалось лишь выбрать такие обломки сучьев, которые по своей величине были более портативны и более легки для переноски. Скоро Жиль с Виктором набрали целую громадную кучу этого горючего материала.

Но как было ее втащить наверх?

Виктор предложил обвязать ее лианами и из них же сделать нечто вроде лямок, запрягшись в которые, можно было бы вдвоем выволочь всю эту кучу на площадку пика. Но каменистая сухая почва, как железным гребнем, рвала нити этого импровизированного каната, и он скоро лопнул. Отчаявшись таким путем втащить наверх всю свою добычу сразу, она поделили ее на две части и взвалили себе на плечи.

Солнце жгло немилосердно, жара была невыносима. Много раз пришлось им отдыхать, прежде чем, обливаясь потом и задыхаясь, втащили они, полу, мертвые от усталости, свои вязанки на место своего будущего сигнального костра.

Пришли они в себя лишь спустя нисколько часов, немного закусив мясом и теплой водой запив скромную еду. Москиты безжалостно мучили их, не давая ни минуты покоя. Море, как всегда было совершено пустынно.

После продолжительного сна в тени скал, они развязали свои вязанки и принесенного запаса топлива им показалось недостаточным. Без прежнеговоодушевления вяло и неохотно они еще раз спустились вниз.

Полуденное солнце донимало их такими жгучими стрелами, так страшно палили их недостаточно защищенную голову его отвесные лучи, босыми и во многих местах израненными ногами им приходилось ступать по такой накаленной почве, что каждый шаг при таких условиях был положительно пыткой.

Жиль, стиснув зубы, чтобы не застонать, словно сквозь какую-то плотную шерстяную завесу еле слышал беспрестанные невероятные проклятия своего спутника. Забравшись снова на опушку, в тень, где тоже стояла удушливая жара, не освежаемая ни малейшим движением воздуха, и температура напоминала раскаленную печь, они почувствовали всё-таки, по контрасту с солнечным припеком, некоторое облегчение. Усевшись на каком-то исполинском корне мангового дерева они, вконец обессиленные, с закрытыми глазами, не говоря ни слова, просидели так больше часа. Однако, хворост, все-таки, собирать было нужно. Лишь под вечер, когда все еще жгучее злое солнце стало склоняться к горизонту и уже не грозило убить их на месте, они, шатаясь под непосильно тяжелой ношей и окончательно изнуренные, втащили свой последний сбор на вершину.

Жиль во время этого мучительного подъема невольно вспомнил о страданиях Христа под тяжестью креста, изнемогавшего при восхождении на Голгофу. Молодой, непривыкший к физическому напряженно человек так страдал на каждом шагу, что сравнение своих физических мук с такими же муками Великого Страстотерпца христианства не выходило у него из головы: так же, ведь, под тяжким бременем орудия своей пытки, должно быть, изнемогал и Спаситель, так же спотыкался и падал под ним...

Но стоило лишь ночью запылать громадному пламени костра, лишь только первые его языки лизнули темное небо, ярко озарив каменистую площадку пика, Жиля охватило какое-то лихорадочно-тревожное состояние духа, самые