Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

И вот ее глаза и ее заботы стали все направляться к озеру и его прибрежьям. Когда лунный свет играл ночью в волнах озера, ей казалось, что каждый всплеск пенистой волны должен ей возвратить ее ребенка из пучины, и она посылала кого-нибудь к берегу, чтобы принять ее дитя, и окружающие делали вид, что исполняют ее желание. Точно так же и днем она неутомимо бродила по тем местам прибрежья, где хрящеватый берег спускался к воде ровною низменностью. Она собирала в корзиночку все косточки, какие ей удавалось найти, и никто не осмеливался ей сказать, что то были кости животных. Большие она зарывала, а собирала только маленькие. Так постоянно проходил каждый день ее жизни. Патер, который, собственно говоря, и был виновником ее состояния, и теперь не оставлял ее своими ревностными заботами. Благодаря его влиянию все принимали ее помешательство за религиозную восторженность; когда она проходила, все останавливались, скрестив руки, а дети целовали у нее руки.

Старая приятельница и сожительница ее, по снисхождению которой и совершилось несчастное сближение Сператы с братом, получила отпущение грехов своих от патера только под тем условием, что она в течение всей своей дальнейшей жизни обещала безотходно и всюду сопровождать несчастную, и эта женщина до конца исполняла свои обязанности с поразительными терпением и добросовестностью.

А мы между тем не теряли нашего брата из вида. Ни доктора, ни братия его монастыря не хотели дозволить нам к нему явиться, но, дабы убедиться в том, что ему, с его точки зрения, лучше, мы могли, когда нам было угодно, видеть его издали в саду, в коридорах или наблюдать за ним через окошечко в потолке его комнаты.

После многих ужасных и странных переходов, о которых я умалчиваю, он пришел в странное состояние душевного покоя и физической тревожности. Он сидел только тогда, когда брался за арфу и подпевал, играя на ней, в остальное время он был постоянно в движении и во всем очень послушным советам и указаниям, ибо казалось, что все его страсти перешли в одно ощущение – страх смерти. Его можно было склонить ко всему на свете, только пригрозив опасной болезнью или смертью.

Кроме этой странности – неутомимого хождения по монастырю, которым он ясно давал понять, что еще охотнее стал бы таким же способом ходить по горам и долам, – от него слыхали еще об одном явлении, которое обыкновенно очень его пугало: он утверждал, что при пробуждении во всякое время ночи видит в ногах своей кровати прекрасного мальчика, который ему угрожает блестящим ножом. Его переместили в другую комнату, но, по его уверению, явление повторялось и там, а потом уже и во всех других местах монастыря. Его хождение взад и вперед стало беспокойнее, и, как впоследствии припоминали, он около этого времени стал чаще останавливаться у окон и все смотрел за озеро.

Бедная сестра наша между тем, по-видимому, постепенно изводилась от своего однообразного занятия своей единственной мыслью, и наш врач предложил, чтобы ей мало-помалу между прочими костями примешивали и отдельные кости детского скелета, дабы этим поддерживать в ней надежду на исполнение ее пламенного желания. Попытка была очень сомнительна, однако же при этом представлялась хоть возможность отводить ее от непрестанного розыска костей и, когда уже составится полный скелет ребенка, обнадежить возможностью отправленья в Рим.

Так все и было выполнено. Ее спутница постепенно заменяла отыскиваемые Сператою кости врученными ей костями маленького детского скелета, и невероятное довольство овладевало бедной больной по мере того, как части скелета стали подыскиваться и подходить одна к другой и уже можно было наперечет знать те, которых еще не хватало. Очень тщательно скрепила она каждую часть, где и как следовало, нитками и ленточками, а все промежутки между костями зашила телками и заполнила вышивками, как это нередко делают с останками святых мучеников.

Так составлен был почти весь скелет, недоставало лишь немногих частей у конечностей. Однажды утром, когда она еще спала, а доктор уже пришел справиться о ее здоровье, старушка вынула кости ребенка из ящика, стоявшего в спальне Сператы, и стала показывать доктору, чем и как она бедную больную забавляет. Вскоре после того услышали, что Сперата вскочила с постели, сорвала покрывало с ящика и, увидев, что он пуст, бросилась на колени. Когда же вошли, то услышали ее усердную, горячую молитву. „Да! Это правда! – восклицала она. – То не был сон, то было наяву! Порадуйтесь со мною, друзья мои: я видела милую малютку в живых! Она встала и сама с себя скинула покрывало. Свет, исходивший от нее, осветил всю комнату, она вся сияла красотою и не могла ступить на землю, хотя и хотела. Легко поднялась она, не успела даже и руки мне протянуть. И когда она поднялась, то поманила меня к себе, показала мне дорогу, по которой я должна была идти. Я пойду за нею следом, скоро пойду, я это чувствую, и у меня так легко, так хорошо на сердце! Моя печаль исчезла сама собою, и уже один взгляд на моего воскреснувшего ребенка дал мне возможность предвкушения небесных радостей!..“

С этого времени она была постоянно занята самыми радостными помыслами о будущем, она уже не обращала более внимания ни на какой земной предмет, почти отстала от пищи, и ее дух мало-помалу стал отделяться от связывавшей его плоти. Наконец совершенно неожиданно ее нашли однажды бледной, лежащей без движения, – она уже не открывала более глаз, она была то, что мы называем мертвецом.

Слух о ее видении, предшествовавшем смерти, быстро распространился в народе, и то почтительное внимание, которым она пользовалась при жизни, быстро перешло по смерти ее в убеждение, что ее следует считать блаженной, пожалуй, даже святою.

Когда ее собирались хоронить, множество народа теснилось около ее гроба: все хотели коснуться ее руки, ее одежды. Среди этого страстного влечения многие больные не чувствовали страданий мучившего их недуга, и они воображали себя выздоровевшими и громко это высказывали, прославляя Бога и его новую святую. Духовенство нашло себя вынужденным поставить гроб в часовню: народ требовал, чтобы ему было дозволено молиться около гроба, и давка была невероятная. Жители горных долин, вообще предрасположенные к религиозному настроению, толпами повалили в церковь, мольбы, чудеса, поклонения новой святой возрастали со дня на день. Епископ приказывал сдерживать это религиозное рвение народа и мало-помалу положить ему предел, но привести епископские повеления в исполнение оказывалось