Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

право это говорить, ведь я так много, так несказанно много страдал, то возносясь в область высших, сладчайших мечтаний, то нисходя до страшной пустоты, бессодержательности, самоуничижения и отчаяния, иногда почти ощущая близость неземного существа, иногда впадая в полнейшее неверие, не доверяя даже и себе самому. Я должен был испить до дна, до этого ужасного осадка, всю ту чашу, которая с первого глотка казалась мне такою заманчивою, – и все мое существо до глубины души было отравлено… И вот теперь, когда благая природа при помощи высшего из своих благ – при помощи любви – исцелила меня, теперь, когда я на груди этой небесной девушки опять стал чувствовать что я есмъ, что и она есть, что мы с нею – одно, что из этого живого союза произойдет третье существо и будет улыбаться нам на радость… теперь вы открываете мне ужасы ваших адов, ваших чистилищ, все то, что может действовать только на больное воображение, – и все это противополагаете живому, истинному, неувядаемому наслаждению чистой любви! Ступайте навстречу нам под тень тех кипарисов, которые поднимают к небу свои сумрачные вершины, приходите к нам в ту беседку, по стенам которой цветут лимоны и померанцы, а скромная мирта протягивает к нам свои нежные цветы, и там осмельтесь запугать нас вашими смутными, темными сетями, сплетенными человечеством!“

Так он долгое время настаивал на упорном недоверии к нашему рассказу, и наконец, когда мы доказали его правдивость, когда сам духовник удостоверил его в том же, он все-таки не поддался нам и, напротив того, воскликнул: „Не справляетесь вы ни с вашими крестными ходами, ни с истлевшими пергаментами, ни с вашими ограниченными узаконениями и другими причудами! Спросите вы у природы и у вашего сердца! Она вас научит тому, чего вы так ужасаетесь, она настойчиво укажет вам на то, против чего вы изрекаете вечные и неизбежные проклятия. Взгляните на лилии: разве супруг и супруга не происходят в них одинаково, из одного и того же стебля? Разве не соединяет их обоих тот самый цветок, который произвел их на свет? А разве лилия не есть образ непорочности, и разве этот братский союз ее частей бывает бесплоден? Если сама природа что-нибудь отвергает, то об этом она громко высказывается: существо, которое не должно произойти на свет, не может и явиться, существо, живущее неправильно, рано разрушается. Бесплодие, жалкое существование, ранняя смерть – вот проклятия природы, вот внешние проявления ее суровости; она наказывает лишь непосредственными последствиями. Оглянитесь кругом: что действительно запрещено, что действительно проклято, то само вам в глаза бросится. В тиши монастырей и среди светского шума встречаются тысячи различных действий, всеми освященных и почтенных и на которых тем не менее тяготеет проклятие природы. С грустью взирает она на удобно обставленную праздность, как и на чрезмерную работу, на расточительность и излишество, как и на нужду и недостаток. Она призывает к умеренности, все установленные ею отношения истинны, и все ее действия спокойны. Кто пострадал подобно мне, тот имеет право считать себя свободным. Сперата – моя, одна только смерть может ее у меня вырвать. Как мне обладать ею, как мне быть с нею счастливым, это уж не ваша забота! Иду сейчас же к ней и никогда уже более не разлучусь с нею!“

Он хотел идти на берег взять лодку и плыть к ней – мы удержали его и просили не предпринимать ничего такого, что могло бы повлечь за собою ужаснейшие последствия, мы просили его подумать о том, что он живет не среди свободного мира своих идей и представлений, а среди такого общественного строя, которого законы и отношения приняли ненарушимость законов природы.

Мы должны были пообещать духовнику, что не спустим с брата глаз – не только не выпустим его из замка; только на этом условии он удалился и обещал вернуться через несколько дней. Так и случилось, как мы предполагали: твердая решимость брата коренилась в его разуме, но не в сердце, которое по-прежнему оставалось мягким, и вот ожили в нем снова прежние впечатления религиозные, и им тотчас же овладели самые ужасные сомнения. Он провел две страшные ночи, два страшных дня – духовник снова пришел ему на помощь, но тщетно! Необузданный, свободный от всяких предрассудков разум оправдывал его, но его собственное чувство, его верования и все обычаем установленные понятия приводили его к сознанию в себе преступления.

Однажды утром мы нашли его комнату пустою. На столе лежала записка, которою он нас извещал, что считает себя вправе искать свободы так, как видит, что мы хотим удержать его силою; он бежит, он идет к Сперате, он надеется с нею бежать и готов на все решиться, если его вздумают разлучить с нею.

Мы было очень перепугались, но духовник просил нас успокоиться. За нашим братом следили внимательно, и матросы, вместо того чтобы отвезти его, куда он приказывал, доставили его обратно в монастырь. Утомленный сорокачасовым бдением, он заснул, едва вступив в лодку, покачиваемый волнами при лунном свете, и проснулся уже только тогда, когда увидел себя во власти своих духовных братьев. Он не прежде пришел в себя, как услышав, что монастырская дверь за ним захлопнулась…

Глубоко тронутые судьбой брата, мы стали упрекать духовника нашего, однако же этот достойный человек сумел убедить нас обычными доводами врача, утверждая, что наше сострадание к бедному больному может стоить ему жизни; к тому же он добавил, что действует не по собственной своей воле, но по приказанию епископа и высшего совета. Предположено было избежать всякой публичной огласки и прикрыть грустное происшествие покровом тайного церковного покаяния: Сперату хотели пощадить, и она даже не должна была вовсе знать, что ее возлюбленный был в то же время и ее братом. Она была поручена заботе одного священника, которому уже и до того времени открыла свое положение. Ее беременность и разрешение от бремени сумели скрыть. Она была совершенно счастлива как мать тем, что у нее был ребенок. Наравне с большею частью наших девушек она не умела ни писать, ни читать написанное, а потому и довольствовалась тем, что стала через своего патера передавать возлюбленному то, что она находила нужным сказать ему. Патер предполагал, что он обязан поневоле не выводить из заблуждения мать, которая кормила грудью ребенка; и он стал приносить ей весточки от брата, которого никогда не видывал, его именем увещевал ее быть спокойною, просил заботиться о себе и ребенке,