Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

к так называемому эффекту, все по их мнению является лишь относительным – и действительно, все оказывается относительным, кроме бессмыслия и пошлости, неограниченно господствующих надо всем, окружающим нас.

– Я понимаю вас, – отвечал Ярно, – или, лучше сказать, я вижу, в какой степени то, что вы говорите, тесно связано с вашими коренными убеждениями. Что меня касается, то я в отношении к этим беднякам-людям никак не могу быть настолько же строгим, насколько строги вы. Конечно, и я тоже знаю между ними много таких, которые даже и при виде величайших произведений искусства и природы не в состоянии бывают позабыть о своих жалких нуждах, которые, отправляясь в оперу, не забывают захватить с собою и свою совесть, и свою мораль, которые даже при взгляде на классическую колоннаду неспособны отложить в сторону ни свою любовь, ни свою ненависть, которые все прекраснейшее и величайшее из того, что может быть извне воспринято ими, должны сначала по возможности уменьшить в размерах сообразно своему способу воззрения на предметы, чтобы быть в состоянии хоть сколько-нибудь согласовать все это со своим жалким существом.

Глава VIII

Вечером в тот же день аббат пригласил всех на погребение Миньоны. Все общество отправилось в Залу Прошлого и нашло ее освещенною и разукрашенною самым странным образом. Стены почти сверху донизу завешены было небесно-голубыми коврами, так что видны были из-за них почти только одни карнизы. На четырех больших канделябрах по углам зажжены были большие восковые факелы и точно так же несколько меньших факелов на четырех меньших канделябрах, окружавших средний саркофаг. Около него стояли четыре мальчика, одетые в голубые одежды с серебром, и большими опахалами из страусовых перьев обмахивали человеческую фигуру, покоившуюся на нем. Все общество село, и два невидимых хора превосходно запели вопрос:

– Кого приносите вы нам теперь в нашу тихую обитель?

Четверо мальчиков отвечали своими милыми и звонкими голосками:

– Мы приносим вам усталого товарища игр наших. Пусть он отдохнет здесь, между вами, пока ликованье его небесных сестер и братьев не пробудит его от глубокого сна!

Хор. О ты, первенец юности в кругу нашем, привет тебе, печальный привет! Пусть нейдет по следам твоим ни один отрок, ни одна юная девушка! Пусть только отжившая старость охотно и спокойно приближается к тихому пристанищу, и в сообществе с нею пусть покоится только одно это милое, милое дитя!

Мальчики. Ах! Как не хотелось нам нести сюда нашего товарища. Ах! И ему суждено здесь остаться! Пусть же нам будет дозволено остаться здесь и плакать, горько плакать над его гробом!

Хор. Посмотрите на славные крылья его! Взгляните на легкую, чистую одежду его! Взгляните, как блистает золотая повязка на голове его! Посмотрите на его прекрасное, величавое спокойствие!

Мальчики. Увы! Крылья его уже не поднимаются более, одежда его уже не развевается более во время игры! Когда мы увенчивали главу его розами, он так ласково и так прекрасно взирал на нас!

Хор. Взгляните сюда духовными очами вашими! Пусть в вас живет творческая сила и поддерживает прекраснейшее и высшее из всех благ на земле – жизнь!

Мальчики. Но увы, мы не находим ее здесь! Она уже не будет более гулять по садам, не будет более собирать на лугах цветы! Дайте нам оплакать ее, так как мы ее здесь оставляем! Дайте нам оплакать ее и позвольте с нею остаться!

Хор. Дети, возвращайтесь к жизни! Пусть ваши слезы будут иссушены свежим ветерком, порхающим над успокоившимися водами! Бегите мрака! Свет, веселье и жизненность – вот удел всего живого!

Мальчики. Пойдем же, возвратимся к жизни! Пускай день приносит нам с собою труд и веселье, а вслед за ним вечер дарует нам успокоение, и ночной сон обновляет истощенные силы!

Хор. Дети, спешите возвратиться к жизни! И пусть встретит вас там любовь – в чистой одежде красоты, с небесным взглядом и с венцом бессмертия на главе своей!

И мальчики действительно удалились. Аббат встал со своего стула и поместился позади гроба.

– По воле того, – сказал он, – кто построил это тихое пристанище, каждый новый пришлец, являющийся сюда, должен быть принят торжественно. После него самого, строителя этого дома, создателя этого места успокоения, мы принесли сюда сперва молодого чужеземца, и, таким образом, это небольшое пространство уже заключает в себе две совершенно различных жертвы строгой, самовольной и неумолимой богини смерти. Мы вступаем в жизнь на основании определенных законов, изочтены даже дни, в течение которых мы должны дозреть до возможности увидеть свет Божий, но нет никакого закона, который бы определял степень продолжительности нашей жизни. Иногда и самая слабая жизненная нить неожиданно растягивается на большое пространство лет, а иногда и самую крепкую насильно перерезают ножницы парки, которая, по-видимому, очень любит всякие противоречия. О том ребенке, которого мы теперь хороним, мы мало что можем сказать. Нам еще неизвестно, откуда он был родом, не знаем мы и его родителей, и только догадываться можем о летах его. Глубокое, замкнутое сердце его почти никому не давало возможности вникнуть в его духовную жизнь; ничто в нем не было ясно для нас, ничто не было понятно и доступно, кроме любви к человеку, спасшему его из рук какого-то варвара. Эта нежная склонность, эта пламенная признательность, казалось, была тем пламенем, которое пожирало масло ее жизненной лампады; все искусство врача не могло поддержать эту прекрасную жизнь, и самая заботливая дружба не могла отдалить смерть. Но если искусству не удалось привязать к земле отлетавший от нее дух, то оно, по крайней мере, употребило в дело все свои способы к тому, чтобы сохранить тело и исхитить его из рук тления. Особый благовонный состав пропущен был во все жилы этого тела, и теперь вместо крови он-то и придает цвет жизни щекам, побледневшим так рано. Подойдите сюда, друзья мои, и взгляните на чудо искусства и тщательность его применения!

Он откинул покрывало, и все увидели ребенка в той ангельской одежде, которую носил он и при жизни; он казался спящим в самой поэтической позе. Все подошли близко к гробу и были изумлены тем, что Миньона лежала как живая. Один только Вильгельм остался на своем кресле, потому что никак не мог совладать с собою. Он не решался даже и сознать то, что чувствовал, и каждая мысль, являвшаяся в уме его, как бы стремилась уничтожить все его ощущения.

Речь аббата из уважения к маркизу была сказана по-французски. Маркиз вместе с другими подошел к гробу и внимательно