Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

– Да, – сказал он сам себе, оставшись потом один, – сознайся, что ты ее любишь и снова чувствуешь, что значит любить женщину всеми силами души. Так любил я Марьянну и так ужасно ошибся в ее любви, так начинал было я любить Филину и должен был почувствовать к ней презрение. Аврелию я уважал, но любить ее не мог, я проникся особенным чувством почтения к Терезе, и почти отеческая привязанность к ней обратилась у меня в нечто вроде любви, и вот теперь, когда в сердце твоем соединились все ощущения, могущие осчастливить человека, теперь вынужден ты бежать! Ах! Зачем к этим ощущениям, к этому сознанию должно постоянно примешиваться непреодолимое желание обладания? И почему же именно без обладания эти же самые ощущения, эти же убеждения разрушают всякую иную возможность счастья? Придется ли мне наслаждаться солнцем и миром, обществом или какими бы то ни было иными благами? Не вечно ли принужден буду я восклицать и говорить себе самому: «Здесь нет Наталии!» И все же даже и в отсутствие она будет постоянно не выходить из головы твоей: стоит тебе только закрыть глаза, и она явится перед тобою, а когда ты откроешь их, то она будет носиться у тебя перед глазами, как каждое явление, ослепляющее нас своим блеском. Да разве и прежде уже быстро пронесшийся мимо тебя образ амазонки не носился постоянно в твоем воображении? А тогда ведь ты ее всего один раз увидел, ты и не знал ее. Теперь же, когда ты ее знаешь, когда был к ней так близок некоторое время, когда она приняла в тебе такое искреннее участие, – теперь все качества ее так же глубоко запечатлены в твоем сознании, как некогда глубоко был запечатлев в твоем воображении ее образ. Тяжело бывает человеку вечно предаваться разного рода исканиям, но еще гораздо тяжелее найти после исканий и быть вынужденным снова утратить найденное. Чего же мне еще искать на свете? На что могу я надеяться? Какая страна, какой город могут в недрах своих хранить сокровище, которое бы было подобно этому? И предстоит мне странствовать, чтобы находить только несравненно худшее? Неужели же жизнь подобна ристалищу, на котором бегущий должен бывает быстро повернуть назад, как только достигнет крайнего предела? И неужели же все доброе, все прекрасное является нам лишь твердою, неподвижною целью, от которой так же быстро должны уносить нас рьяные кони, как перед тем незадолго мчали нас к ней? А между тем всякий другой, стремящийся к обладанию одними земными товарами, может найти их во всех странах света, а иногда и на ярмарке, и на простом базаре.

– Пойди сюда, милый мальчик! – крикнул он своему сыну, который в это самое время вбежал в комнату. – Будь же ты мне и навсегда оставайся всем! Ты был дан мне в замену твоей милой матери, ты должен был заменить и ту вторую мать, которую я предназначал тебе, а теперь придется тебе пополнять собою и еще больший пробел в моей жизни. Займи сердце мое, займи дух мой своею красотою, своим милым нравом, своей любознательностью и быстрым развитием своих способностей.

Ребенок между тем был занят какою-то новою игрушкою, а отец старался ему устроить ее получше и извлечь из нее возможную пользу, но, заметив это, мальчик вдруг потерял всякую охоту заниматься ею.

– Ты настоящий человек! – воскликнул Вильгельм. – Приди, мой сын! Приди ко мне, брат мой! Будем без цели бродить по свету, как придется!

И так он твердо решился удалиться, взять с собой ребенка и развлекаться жизнью насколько возможно более. Он написал Вернеру, прося его о деньгах и кредитивных письмах, и послал письмо это с Фридриховым курьером, которому наказал вернуться как можно скорее.

Как ни был он дурно настроен против остальных друзей своих, отношения его к Наталии оставались по-прежнему чистыми и неприкосновенными. Он открылся ей в своем намерении, и она тоже нашла отъезд его и возможным, и необходимым, и хотя его очень опечалило это мнимое равнодушие ее к нему, однако же, с другой стороны, совершенно успокоили ее доброта и присутствие. Она посоветовала ему посетить многие города, с тем чтобы там познакомиться с некоторыми из ее друзей и подруг.

Курьер вернулся, привез то, чего требовал Вильгельм, хотя Вернер, по-видимому, и был недоволен этим новым странствованьем.

«Видно, мне придется, – писал он, – еще на несколько времени отложить надежду на то, что ты станешь со временем благоразумнее. Где вы это все носитесь? Да и где же обретается та барышня, на помощь которой в хозяйственном отношении ты дал мне возможность понадеяться? И из остальных-то друзей твоих тоже никого не стало видно, все дело свалили на меня да на судью. Еще хорошо, что он так же знает толк в законах, как я в финансах, и что мы оба привыкли быть постоянно занятыми. Прощай! Тебе нельзя не извинить твоих причуд, ведь без них-то, пожалуй, наше положение в здешнем околотке не было бы так хорошо, как теперь».

Итак, по отношению к внешним материальным условиям Вильгельм бы уж и мог отправиться в путешествие, но только в отношении нравственном его удерживали от отъезда два препятствия. Ему ни за что не хотели показать тела Миньоны до похорон ее, которые аббат хотел справлять сам, лично, а между тем не все еще было готово к этой церемонии. Да и врач тоже был в это время отозван очень странным письмом того священника, у которого поселен был на жительство старый арфист; в письме дело шло именно об этом старике, о котором Вильгельму хотелось иметь более точные и подробные сведения.

В этом положении он ни днем ни ночью не находил себе покою. Когда все, бывало, лягут, он ходил взад и вперед по дому. Его и привлекало, и отталкивало присутствие в доме старых, знакомых ему произведений искусства. Он не мог приняться ни за что из всего, окружавшего его: все напоминало ему обо всем, и он с грустью озирал весь круг своей жизни, который, к сожалению, лежал перед ним разбитый, и казалось, навсегда. Эти произведения искусства, проданные отцом его, казались ему символом того, что и он отчасти не предназначен судьбой на спокойное и прочное обладание действительными благами мира и отчасти лишен этого обладания как по своей, так и по чужой вине. Он терялся до такой степени в этих печальных и