Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

любить! Ведь сознание своего родительского значения основывается преимущественно на личном убеждении: если я убежден в том, что я отец чей-нибудь, – ну и прекрасно. Из этого вы можете видеть, что я умею впору и логику в ход пускать. И если только наш будущий ребенок тотчас после рожденья не умрет со смеху, то, пожалуй, из него и выйдет хоть и не слишком полезный, зато уж, наверно, очень приятный космополит.

Между тем как друзья наши так весело толковали о всяких пустяках, остальное общество занялось очень важным разговором. Едва только Вильгельм и Фридрих удалились из сада, аббат не спеша, незаметно провел все общество до одной из беседок сада, и когда все уселись по местам, то он так начал свой рассказ:

– В общих словах мы уже позволили себе утверждать, что мать Терезы не есть родная мать ее; необходимо нам по тому же самому предмету объясниться поподробнее. Вот вся история эта, которую, изложив, я готов доказать и заверить всем, чем вам будет угодно. Госпожа фон * жила первые годы своего супружества в самом полном согласии со своим супругом, и только в том они и были несчастливы, что все дети, которыми она бывала не раз беременна, рождались мертвыми, а при третьих таких же родах врачи даже опасались за жизнь родильницы, положительно угрожая ей смертью в случае, если бы она забеременела еще раз. Нужно было решиться. Развестись, разорвать совершенно супружеские узы супруги не хотели, потому что в гражданском смысле жилось им очень и очень хорошо. Госпожа фон *, которой судьба отказала в возможности быть матерью, старалась вознаградить себя за это счастье тем, что, с одной стороны, принялась тщательно развивать и образовывать ум свой, а с другой – предалась разным суетным удовольствиям. Она очень благосклонно и снисходительно взглянула на склонность супруга своего к одной молодой девушке, на которой лежало все домашнее хозяйство и которая при весьма положительном характере обладала очень приятною внешностью. Госпожа фон * спустя несколько времени даже сама способствовала тому, чтобы эта добрая девушка отдалась отцу Терезы, продолжая, однако же, заниматься домоводством и, кажется, еще более оказывая преданности и услужливости, нежели до того времени. Спустя несколько времени она объявила, что беременна, и оба супруга по этому случаю, хотя и из совершенно противоположных побуждений, пришли к одинаковому воззрению на предстоявшее обстоятельство. Господин фон * желал ввести в дом свой ребенка своей любовницы как законного, а госпожа фон *, раздосадованная тем, что ее положение благодаря болтливости врача сделалось баснею всего околотка, решилась вновь возвратить себе общее уважение, выдав этого будущего ребенка за своего и этим самым как бы потворствуя слабостям своего мужа, в то же время и у себя дома удержать за собою то преобладание, за утрату которого она начинала бояться. Она была гораздо сдержаннее своего супруга; она успела подметить желание его и, не стараясь предупредить его, облегчила ему объяснение. Она предложила свои условия и получила почти все, чего требовала, – таким-то образом и произошло то завещание, в котором так мало внимания оказано было ребенку. Старый врач тем временем успел умереть; обратились к другому – человеку молодому, деятельному и ловкому. Ему щедро было заплачено, и он даже мог заслужить известность тем, что ему представлялся случай выставить напоказ неуменье и поспешность приговора, сделанного покойным товарищем его по искусству. Истинная мать ребенка не прочь была согласиться на этот подлог, и комедия была разыграна отлично. Тереза явилась на свет божий и осталась на руках у своей мачехи, между тем как истинная мать ее стала жертвою всей этой комедии: она слишком рано решилась встать после родов, умерла и оставила отца Терезы в величайшей горести. Между тем госпожа фон * совершенно достигла своей цели: все были убеждены в том, что у нее явился на свет прелестный ребенок, которого она всеми силами и при каждом удобном случае выставляла напоказ, в то же время она избавилась от соперницы, на отношения которой к мужу она все же смотрела с завистью и влияния которой, по крайней мере на будущее время, она втайне опасалась. Она ребенка беспрестанно ласкала и в минуты искренности так умела ловко высказать своему мужу живейшее сочувствие его горю, что он ей, можно сказать, совсем предался, отдал в руки ее и свое счастье, и счастье своего ребенка и только уж незадолго до смерти своей, и то благодаря влиянию своей взрослой дочери, стал снова господином в своем доме. Вот, прекрасная Тереза, в чем заключалась тайна, которую, вероятно, так хотелось вашему больному отцу сообщить вам и которую я теперь решаюсь открыть во всех подробностях, так как в настоящую минуту между нами нет того юного друга нашего, который сделался женихом вашим вследствие самого странного стечения обстоятельств. Вот тут бумаги, точнейшим образом доказывающие то, что сейчас изложено было мною. Из них же вы узнаете и то, как я уж давно напал на след этого открытия, и только вот теперь удалось мне убедиться в справедливости моих предположений. Я даже не решался ничего сообщить моему другу о возможности счастья его, так как знал, что он был бы уж чересчур огорчен, если бы эта надежда исчезла для него вторично. Вам, конечно, понятна должна быть досада Лидии, так как я, признаюсь, нимало не благоприятствовал склонности нашего друга к этой доброй девушке с тех пор, как снова стал предвидеть для него возможность соединения с Терезой.

Никто ничего не возразил против этого. Тереза и Наталия через несколько дней вернули эти бумаги и не упоминали более о них.

В замке было довольно средств, чтобы занять общество, когда оно собиралось в одном из уголков его. Самые окрестности его были так хороши, что все и вместе, и порознь, и пешком, и верхом, и в экипаже охотно пускались в прогулки. Ярно во время одной из таких прогулок исполнил возложенное на него поручение – представил Вильгельму вышеупомянутые бумаги, не требуя, впрочем, от него никакого дальнейшего решения.

– В том чрезвычайно странном положении, в котором в настоящее время я нахожусь, – сказал Вильгельм, – я могу только повторить именно то, что уже раз сказал вам же, Ярно, в присутствии Наталии, и сказал от чистого сердца: Лотарио и друзья его могут требовать от меня всякого рода отречений – я предаю в руки их все мои притязания на руку Терезы и взамен этого прошу их только о том, чтобы они мне добыли формальное освобождение от обязательств моих. О,